Место рождения — Симбирск (с 1924 года Ульяновск). После школы учился в Казанском художественном училище, в здании которого висит мемориальная доска с его именем среди погибших.
На фронт попал в апреле 1942 года, а в мае, когда его часть попала под огонь своей же артиллерии, Ю. Грунин получил тяжёлую контузию и в безсознательном состоянии был подобран немцами. В фашистских лагерях для военнопленных продолжал писать стихи. В 1945 году оказался в английской оккупационной зоне, откуда был передан в репатриационный лагерь № 211 (Германия, Бютцов), т. е. в сортировочную тюрьму Советской зоны оккупации Германии. Там же состоялся суд, на котором прокурор требовал высшей меры — «за измену Родине»… Приговор: десять лет исправительно-трудовых лагерей плюс пять лет ссылки. Отбывал срок на Северном Урале (Усольлаг), потом в Центральном Казахстане — на медных рудниках Джезказгана*. В этом городе поселился после освобождения в 1955 году, работал художником, архитектором. С 1956 года, после снятия судимости, всё свободное время посвящал литературной работе. Писал стихи, посылал известным поэтам (Сельвинскому, Слуцкому, Твардовскому и др.), получал лестные отзывы и объяснения, что «печатать пока не время».
Стихи Юрия Васильевича Грунина начали появляться в периодике с конца 80-х годов, в 1993 году в Алматы вышла книга стихотворений «Пелена плена», в 1996 году — «Моя планида», в 1999 — «Предсмертие» (Томск).
С 1991 года Ю. Грунин — член Союза писателей СССР. Жил в Джезказгане.
_______________________________
* Д ж е з к а з г а н — медная копь (казах.).
ШИНЕЛЬ
Собачья жизнь. Собачий холод.
Конвой неистовствует: «Шнелль!»
Ты ветром весь продут, измолот.
Не согревает и шинель.
А ночью кто-нибудь от стужи
покинет молча белый свет.
И, холод тела обнаружив,
шинель его возьмёт сосед.
Поэтому мы спим по парам —
ты друга обогреть сумей!
А коли что — не кто попало,
а друг твою возьмёт шинель.
Возьмёт — и на свою натянет.
Пусть неуклюже, — ничего!
И тем теплом тебя помянет,
теплом дыханья твоего.
В твоей советской, в той суконной
пусть будет он душой сильней,
и нет ему других законней,
чем эта русская шинель.
ПЕРЕСЫЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ
Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Суп без соли, судьба без прикрас.
И воды не дают покамест.
Соликамск.
Ты знаком мне из географии:
солнце раннее, школьный класс.
Ты — замком в моей биографии,
солью в раны мои — Соликамск.
Тут, понятно, не хлебосолье —
не до отдыха и услад.
На засолку нас всех — в Усолье,
в зашифрованный Усольлаг.
Мы идём под конвоем парами.
Скользкий наст.
Как ты кос и чёрен хибарами,
Соликамск!
Сотни сказок в сердцах оборваны,
сотни ласк.
Мы — безликие, мы — покорные,
Соликамск.
Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Сколько нас тут прошло по векам?
Сколько нас, таких неприкаянных,
Соликамск?
1947
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Мягкий вечер скрадывает звуки.
Наступает время для пера.
О любви, о тягости разлуки
мне с тобой поговорить пора.
Я тебе не клялся верной клятвой,
золотого не дарил кольца —
просто помню голос, помню взгляд твой
и черты любимого лица.
Ждёшь ли ты, коли прошли все сроки?
Не померк ли блеск весёлых глаз?
За четыре года эти строки
я пишу сегодня в первый раз.
Позади — война, загоны плена,
прозябание по лагерям.
Впереди — не видно перемены:
снова двор, где вышки по углам.
А седые дни проходят мимо.
А в судьбе опять немая мгла.
Только ты, как свет, незаменима,
ты, как песня, мне всегда мила.
Я к тебе протягиваю руки.
Ты мне и невеста, и сестра.
Вязкий вечер скрадывает звуки
мёртвого тюремного двора.
Сентябрь 1945,
Бютцов, Германия,
репатриационный лагерь № 211
СВЕЧА
Красивый карандаш —
свеча из парафина —
рисует тени на стене в ночи.
Пусть за ночь от свечи
осталась половина —
ловлю её лучи.
Вот так бы мне гореть,
немым огнём крича.
А коли умереть —
достойно, как свеча.
1948
ГОРДОЕ ТЕРПЕНЬЕ
Такие строки не умрут.
Их вещий смысл постиг теперь я:
«Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье».
В углу, во глубине, в себе.
В Сибири. В сером серебре
своих висков.
Во льдах, в граните —
к своей земле, к своей судьбе
терпенье долгое храните!
Не зло, не горечь, не печаль —
они пройдут угрюмой тенью.
Пред нами — дней грядущих даль.
Храните трудное терпенье!
Пусть ночью — нары, днём — кирка.
И пусть сердца легко ранимы,
пусть наша правда далека —
терпенье твёрдое храним мы.
Оно нам силой станет тут,
спасёт от мрака отупенья.
Во глубине сибирских руд
храните гордое терпенье.
1952
Постскриптум____________________
Прошу Александра Николаевича и всю студию подумать о заочном усыновлении (удедовлении) меня в вашем коллективе: в Казахстане русские стихотворцы никому не нужны, и я живу неприкаянным…
2001 г.
На фронт попал в апреле 1942 года, а в мае, когда его часть попала под огонь своей же артиллерии, Ю. Грунин получил тяжёлую контузию и в безсознательном состоянии был подобран немцами. В фашистских лагерях для военнопленных продолжал писать стихи. В 1945 году оказался в английской оккупационной зоне, откуда был передан в репатриационный лагерь № 211 (Германия, Бютцов), т. е. в сортировочную тюрьму Советской зоны оккупации Германии. Там же состоялся суд, на котором прокурор требовал высшей меры — «за измену Родине»… Приговор: десять лет исправительно-трудовых лагерей плюс пять лет ссылки. Отбывал срок на Северном Урале (Усольлаг), потом в Центральном Казахстане — на медных рудниках Джезказгана*. В этом городе поселился после освобождения в 1955 году, работал художником, архитектором. С 1956 года, после снятия судимости, всё свободное время посвящал литературной работе. Писал стихи, посылал известным поэтам (Сельвинскому, Слуцкому, Твардовскому и др.), получал лестные отзывы и объяснения, что «печатать пока не время».
Стихи Юрия Васильевича Грунина начали появляться в периодике с конца 80-х годов, в 1993 году в Алматы вышла книга стихотворений «Пелена плена», в 1996 году — «Моя планида», в 1999 — «Предсмертие» (Томск).
С 1991 года Ю. Грунин — член Союза писателей СССР. Жил в Джезказгане.
_______________________________
* Д ж е з к а з г а н — медная копь (казах.).
ШИНЕЛЬ
Собачья жизнь. Собачий холод.
Конвой неистовствует: «Шнелль!»
Ты ветром весь продут, измолот.
Не согревает и шинель.
А ночью кто-нибудь от стужи
покинет молча белый свет.
И, холод тела обнаружив,
шинель его возьмёт сосед.
Поэтому мы спим по парам —
ты друга обогреть сумей!
А коли что — не кто попало,
а друг твою возьмёт шинель.
Возьмёт — и на свою натянет.
Пусть неуклюже, — ничего!
И тем теплом тебя помянет,
теплом дыханья твоего.
В твоей советской, в той суконной
пусть будет он душой сильней,
и нет ему других законней,
чем эта русская шинель.
ПЕРЕСЫЛЬНЫЙ ЛАГЕРЬ
Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Суп без соли, судьба без прикрас.
И воды не дают покамест.
Соликамск.
Ты знаком мне из географии:
солнце раннее, школьный класс.
Ты — замком в моей биографии,
солью в раны мои — Соликамск.
Тут, понятно, не хлебосолье —
не до отдыха и услад.
На засолку нас всех — в Усолье,
в зашифрованный Усольлаг.
Мы идём под конвоем парами.
Скользкий наст.
Как ты кос и чёрен хибарами,
Соликамск!
Сотни сказок в сердцах оборваны,
сотни ласк.
Мы — безликие, мы — покорные,
Соликамск.
Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Сколько нас тут прошло по векам?
Сколько нас, таких неприкаянных,
Соликамск?
1947
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Мягкий вечер скрадывает звуки.
Наступает время для пера.
О любви, о тягости разлуки
мне с тобой поговорить пора.
Я тебе не клялся верной клятвой,
золотого не дарил кольца —
просто помню голос, помню взгляд твой
и черты любимого лица.
Ждёшь ли ты, коли прошли все сроки?
Не померк ли блеск весёлых глаз?
За четыре года эти строки
я пишу сегодня в первый раз.
Позади — война, загоны плена,
прозябание по лагерям.
Впереди — не видно перемены:
снова двор, где вышки по углам.
А седые дни проходят мимо.
А в судьбе опять немая мгла.
Только ты, как свет, незаменима,
ты, как песня, мне всегда мила.
Я к тебе протягиваю руки.
Ты мне и невеста, и сестра.
Вязкий вечер скрадывает звуки
мёртвого тюремного двора.
Сентябрь 1945,
Бютцов, Германия,
репатриационный лагерь № 211
СВЕЧА
Красивый карандаш —
свеча из парафина —
рисует тени на стене в ночи.
Пусть за ночь от свечи
осталась половина —
ловлю её лучи.
Вот так бы мне гореть,
немым огнём крича.
А коли умереть —
достойно, как свеча.
1948
ГОРДОЕ ТЕРПЕНЬЕ
Такие строки не умрут.
Их вещий смысл постиг теперь я:
«Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье».
В углу, во глубине, в себе.
В Сибири. В сером серебре
своих висков.
Во льдах, в граните —
к своей земле, к своей судьбе
терпенье долгое храните!
Не зло, не горечь, не печаль —
они пройдут угрюмой тенью.
Пред нами — дней грядущих даль.
Храните трудное терпенье!
Пусть ночью — нары, днём — кирка.
И пусть сердца легко ранимы,
пусть наша правда далека —
терпенье твёрдое храним мы.
Оно нам силой станет тут,
спасёт от мрака отупенья.
Во глубине сибирских руд
храните гордое терпенье.
1952
Постскриптум____________________
Из письма Ю. В. Грунина
Прошу Александра Николаевича и всю студию подумать о заочном усыновлении (удедовлении) меня в вашем коллективе: в Казахстане русские стихотворцы никому не нужны, и я живу неприкаянным…
2001 г.