4 октября 2026 года — 95 лет со дня рождения Глеба Яковлевича ГОРБОВСКОГО (4 октября 1931 — 26 февраля 2019)

           Родился в Ленинграде в семье преподавателей словесности. Отец — выходец из крестьян Псковской области, при Ежове получил восемь лет тюрьмы; мать родом из Усть-Сысольска, дочь известной коми-зырянской писательницы А. Данщиковой.
           Г. Горбовского исключили из школы, из ремесленного училища, определили в исправительную колонию, из которой он бежал. Стихи начал писать с шестнадцати лет, потом — песни, одна из них — «Сижу на нарах, как король на именинах...». Работал столяром, слесарем, ездил с геологическими экспедициями; окончил филфак Ленинградского университета. «Поиски тепла» (1960 г.) — первый сборник.
           «Слыл заправским диссидентом от литературы. И, конечно же, выпивохой». (Из автобиографии)

ИЗ КНИГИ «ПАДШИЙ АНГЕЛ»

*

           Могу без ложного стеснения сказать, что я подошёл к нынешним, перестроечным (начало 90-х) годам очередного безвременья — не опустошённым, не растерянным, но вполне сориентировавшимся в себе, а значит, и в ситуации «текущего момента». Вопрос многих и многих поколений моей Родины: почему России выпало то, что... выпало? Самая покладистая, а значит, и самая подходящая для экспериментов? Этакий полигон для всевозможных бесовских штучек. Или всё-таки — избранница Господня? Чтобы, как положено, через страдания к звёздам?

*

           Добивая шестой десяток лет, всё чаще ловлю себя на крамольной мысли: не хочется жить. Устал, притомился. Голова кружится. И если бы — от вина или успехов. В основном — от сужения сосудов. В походке — неуверенность. Зубы пропали, стёрлись. Зрение на исходе. Слух перерождается в шум. Ко всему ещё — неуверенность: на ту ли карту поставил, принимаясь за писательство? Не правильнее ли было просто задуматься... лет этак на пятьдесят пораньше...

                                                           * * *

                                            На лихой тачанке
                                            я не колесил,
                                            не горел я в танке,
                                            ромбы не носил,

                                            не взлетал в ракете
                                            утром, по росе...
                                            Просто жил на свете,
                                            мучился, как все.

*

           ...В армию призвали меня весной пятьдесят первого. За три года армейской службы мне удалось отсидеть на гауптвахте двести девяносто шесть суток.
           Всему причина — дерзкое поведение. И конфликтовал я не с начальством, а так сказать — с миром вообще.
           Губило меня анархическое состояние духа.

*

           В адресном справочнике Союза писателей против моей фамилии значится сверхъестественное, таинственнейшее слово п о э т, надо понимать, что этим словом официально подтверждается моя приверженность литературному жанру, а не профессии.

                                                               * * *

                                            Жил, как дрался: до упада!
                                            То — на улицах войны,
                                            то — под сенью Ретрограда,
                                            то — под крышей Новизны.

                                            Был в мечтах свободней птицы,
                                            корчевал в себе раба.
                                            Как-то даже был убийцей:
                                            раздавил впотьмах клопа.

                                            Был сопливым, был нелепым
                                            и свирепым был, как бой!
                                            Кем я только в жизни не был!
                                            Даже был самим собой...

*

           К проживанию в очередной коммуналке был я хорошо подготовлен. Житейским опытом. Помимо многолюдных бараков, серых и сырых землянок, зловонных камер, пятидесятиместных воинских палаток, десятиместных больничных палат и экспедиционных будок-балков — классическая коммуналка на Малой Подьяческой, затем такая же на 12-й линии, далее — на 9-й и вот ещё одна, похоже, последняя — на Пушкинской.
           В этом «дупле» имелась семиструнная гитара. Под неё пели Окуджавины «Шарик улетел», «Она по проволоке ходила...», магаданскую «Будь проклята ты, Колыма...», «Когда качаются фонарики ночные...»; и вдруг, благоговейно, как становясь на молитву, где-то даже картинно: «Выхожу один я на дорогу...».

*

           Коля Рубцов, внешне миниатюрный, изящный, под грузчицкой робой имел удивительно крепкое, мускулистое тело. Бывая навеселе, то есть по пьяному делу, когда никого, кроме нас двоих, в «дупле» не было, мы не раз схватывались с ним бороться, и я, который был гораздо тяжелее Николая, неоднократно летал в «партер».

                                                      ПАМЯТИ
                                                 НИКОЛАЯ РУБЦОВА

                                            В берёзовой рубахе,
                                            в душистых сапогах
                                            идёт полями пахарь
                                            с букетиком в руках.

                                            Несёт своей любимой
                                            свой васильковый смех...
                                            И вдруг — проходит мимо
                                            её, меня и всех...

                                            Идёт, уходит пахарь.
                                            Дай Бог ему — всего...
                                            И пролетают птахи
                                            сквозь тень и плоть его.

                                            1971

*

           Тогдашний Рубцов — это совсем не тот, что Рубцов нынешний, хрестоматийный, и даже не тот, явившийся в Вологду прямиком из Москвы, по отбытии лет в Литературном институте. Питерский Рубцов как поэт ещё только просматривался и присматривался, прислушивался к хору собратьев, а главное — к себе, живя настороженно внутренне и снаружи скованно, словно боялся пропустить и не расслышать некий голос...

*

           Годы, проведённые на Пушкинской улице, всплывают в памяти как самые многолюдные, разноголосые, восторженно-обречённые, великодушные, откровенные, суматошные и одновременно успешные. Тогда писались стихи, нужные людям, отвечавшие настроению эпохи; в залах, где мы читали эти стихи, нам не просто аплодировали, за нас держались, как за идущих впереди.

*

           Теперь, по прошествии не просто лет, но львиной доли судьбы, скажу откровенно, безстрашно: самым вредным, губительным, тлетворным желанием для начинающего поэта является желание как можно скорее опубликовать свои стихи, жажда напечататься. Нет ничего более гнетущего, разрушительного, иссушающего, чем желание... славы.

*

           Что ещё оставляет нас на жизненной тропе иллюзий в минуты отчаяния и невыносимой усталости? Что — помимо страха? Лично меня — мания сочинительства.
           Покуда живёт в тебе предчувствие Творца, созидающего начала, твои мечты о смерти несостоятельны и отдают если не кокетством, то наивностью.

                                                               * * *

                                     Когда истлеет память обо мне,
                                     а также — явленные мною книги,
                                     я в мир вернусь однажды по весне
                                     цветком — для продолжения интриги.

                                     Чтобы одним расширенным зрачком
                                     на солнце посмотреть и стать неслышно —
                                     оранжевым! И проторчать торчком
                                     вторую жизнь, короткую, как вспышка!

*

           Не можется жить, однако живёшь. Почему? Что прежде всего побуждает? А вот что — любовь. Лица детей. И не только своих собственных. Поиски Бога, в которые ты углубился, будто в девственную тайгу, и далеко зашёл. Что ещё удерживает? Красота. Скажем, весенний гулкий лес, полный надежд и ликующих звуков.

*

           Стихов о колонии, тюрьме, вообще об арестантском унижении человеческого достоинства я так и не написал. Ни одного. За сорок лет сочинительства. Не вдохновило.

                                                           НАШ НАРОД

                                            С похмелья — очи грустные.
                                            В речах — то брань, то блажь...
                                            Плохой народ: разнузданный,
                                            Растяпа... Но ведь — наш!

                                            В душе — тайга дремучая,
                                            В крови — звериный вой...
                                            Больной народ, измученный,
                                            Небритый... Но ведь — свой!

                                            Европа или Азия?!
                                            Сам по себе — народ!
                                            Ничей до безобразия!
                                            А за сердце — берёт...

*

           Долг русского литератора — ещё раз напомнить миру, что народ мой, в сравнении с другими народами, принял в двадцатом веке страдания безмерные, безграничные, ни с чем не сравнимые, причём принял их снизу доверху, вширь и вглубь — начиная с кормящего страну крестьянина и кончая всеми остальными мыслящими, творящими, созидающими, терпеливо скорбящими и сдержанно ликующими слоями общества. Принял и устоял. Страдания воспитывают. Делают народ милосерднее и устойчивее.

*

           ...А поговорить всё-таки хочется. О поэзии. Если не о тайне (таинстве), не о «поэтическом веществе», то хотя бы о стихах, о стихосложении. О довольно странном занятии, которому ты посвятил энное количество времени. Протяжённостью в жизнь. Причём — напрасно. Ибо, как выяснилось в конце этой жизни, всё действительно суета сует.

___ * ___

           Глеб Яковлевич Горбовский — автор нескольких десятков сборников стихов, пяти книг прозы, лауреат Государственной премии РСФСР (1984 г.). В «новое» время удостоен Пушкинской премии (2000 г.), премии Союзного государства (2012 г.), Царскосельской художественной премии (2016 г.) и др.
           Жил в Петербурге. Умер вот-вот... 26 февраля 2019 г.
           Мир праху его.

*

О Г. Горбовском
Частушка. 19 августа 1991 года
«Вновь отпылала заря...»
«ХХ век. Гремучий, нервный...»

Читает автор идеи и собиратель Антологии
Александр Васин-Макаров