18 сентября 2026 года – день памяти (40 лет) Глеба Валентиновича ПАГИРЕВА (19 апреля 1914 — 18 сентября 1986)

           Родом с Кубани (Екатеринодар). Отец преподавал в гимназии русский язык и литературу, воевал с немцами в Первую мировую; вернувшись, умер. Сын после семилетки работал подручным слесаря, фрезеровщиком, наладчиком станков, мастером цеха, конструктором, — в том числе и на таких гигантах промышленности, как Уралмаш, ЗИС. С середины 30-х начал печататься.
           Свою войну начал чертёжником в Генштабе РККА, но добился перевода на фронт (сперва рядовым-лыжником на Синявинских болотах) и окончил командиром батальона, участвовавшего в разгроме курляндской группировки, — тогда получил самое тяжёлое (седьмое!) ранение. Победу встретил в госпитале (потом почти не мог ходить).
           «Имею девять наград», — написано в автобиографии.
           После войны подал заявление о выходе из партии, т.к. «не имею возможности платить партвзносы».
           Первый сборник «Дело славы» Глеб Валентинович Пагирев опубликовал в 1949 году, далее «Мы – мирные люди» (1951 г.); всего вместе с переводами (с коми, удмуртского, белорусского и др.) – около двадцати книг.
           «Во второй книжке журнала «Звезда» (за 1953 год. – А. В.-М.) напечатаны очень, очень симпатичные стихи Глеба Пагирева. Мне крайне по душе этот голос, серьёзное и отчётливое слово – поэзия, а не игра в неё»». (А. Твардовский, из письма В. Друзину.)


ТИШИНА

Короткий дождь прошёл по обороне,
Земля была дождём оглушена,
Во всём обороняемом районе
Стояла неземная тишина.

Поблёскивали лужицы в сторонке,
Брусникой пахла мокрая кора,
И над водой, заполнившей воронки,
Плясала золотая мошкара.

Весь батальон от мала до велика
На бруствер вылез в полной тишине.
Ни выстрелов, ни грохота, ни крика, —
Бывает же такое на войне!

Степное солнце близилось к закату,
Прохлада поднималась над жнивьём.
«Вот благодать! — подумалось солдату. —
Глядишь, и до победы доживём».

1947


* * *

Не с женой в обнимку, не в тепле,
Не в тени пахучего омёта —
Спал солдат на выжженной земле,
Обнимая тело пулемёта.

Бомбовозы выли в вышине,
Подкрепленья стягивались к Дону;
И всю ночь о Насте, о жене,
Тосковал солдат по-молодому.

Чуть светало; низко стлался дым;
Пулемётчик спал, кряхтя и маясь,
Телом заскучавшим, молодым
К тёплому металлу прижимаясь...


ПРАВДА

Землянки были сумрачны и сыры,
Но, согревая руки над огнём,
Я в письмах врал про зимние квартиры:
Мол, уж теперь-то вправду отдохнём.

Мол, жив, здоров… И дальше — в том же роде.
Откуда же ты знать тогда могла,
Что нет в моём солдатском обиходе
Ни отдыха, ни крова, ни тепла!

В твоих же письмах не было ни слова
О горьких муках города-бойца.
Писала только: мол, жива, здорова...
И дальше — в том же роде до конца.

Откуда ж мог я знать тогда, в походе,
Читая письма про твои дела,
Что нет в твоём блокадном обиходе
Ни хлеба, ни покоя, ни тепла!


* * *

Мне не найти того обрыва,
где ты стояла под луной
и берег Финского залива
тебя приветствовал волной.

Мы через край хлебнули горя,
и были бурей сметены
дома, стоявшие у моря,
цветы, деревья, валуны.

Но всё же в памяти ревниво
и неустанно берегу
и берег Финского залива,
и женщину на берегу.