10 февраля 2026 года — 135 лет со дня рождения Бориса Константиновича ЗАЙЦЕВА (10 февраля 1881 — 26 января 1972)
По происхождению дворянин. (Отец – горный инженер, управляющий мальцевскими металлургическими заводами.) Родился в Орле. Первые годы жизни прошли в родовом имении (село Усты под Калугой). Благополучное детство, ничем не омрачённая юность, счастливо безпокойная молодость... После Калужского реального училища учился в Императорском техническом училище в Москве (исключён за участие в студенческих волнениях), Горном институте в Петербурге, в Московском университете (юридический факультет; не закончил). В 1915 году, с началом войны, окончил военные курсы, получил офицерское звание, но на фронт не попал. Как писатель стал заметен с начала 900-х годов, во многом благодаря расположению Л. Андреева. И «штатная» критика, и нашумевшие «новые поэты» – А. Блок, В. Брюсов, З. Гиппиус – отнеслись к новичку благосклонно*. Его охотно печатают издания самых разных направлений. В телешовской «Среде» встречается с Буниным, Вересаевым, Чеховым, Горьким, Куприным... Баловень судьбы. Революция (Гражданская война, голод, террор, потеря близких, арест как члена Комитета помощи голодающим) и последовавшая в 1922 году эмиграция всё изменили: в поисках опоры Б. Зайцев обращается к православию, «гармонии и свету Евангелия, Церкви» («О себе»). Открывает для себя «Россию Святой Руси». «...Всё написанное здесь <в эмиграции> мною выросло из России, лишь Россией дышит». «Преподобный Сергий Радонежский» (1925 г.), автобиографическая тетралогия «Путешествие Глеба» (1934–1953 гг.), беллетризованные биографии русских писателей, перевод «Ада» Данте, романы, рассказы, очерки, воспоминания... Тесные отношения связывают его с И. Буниным, И. Шмелёвым, А. Куприным, А. Ремизовым и др. С 1947 года – председатель Союза русских писателей и журналистов во Франции. Пережив почти всю «старую» эмиграцию, Борис Константинович Зайцев тихо умер в Париже на 91-м году жизни. «Страдания, несчастия, смерти только кажутся необъяснимыми… Б е з с м ы с л е н н о г о нет («Москва»). ______________________________________ *Впрочем, известен отзыв Чехова на одну из первых рукописей, которую Б. Зайцев отважился отослать ему в Ялту: «Холодно, сухо, длинно, не молодо, хотя талантливо».
ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРГИЙ РАДОНЕЖСКИЙ1 (фрагменты)
ВЕСНА
<...> По древнему преданию, имение родителей Сергия (тогда – Варфоломея), бояр Ростовских Кирилла и Марии, находилось в окрестностях Ростова Великого, по дороге в Ярославль. Родители, «бояре знатные», по-видимому, жили просто, были люди тихие, спокойные, с крепким и серьёзным складом жизни. Семи лет Варфоломея отдали учиться грамоте, в церковную школу, вместе с братом Стефаном. Стефан учился хорошо. Варфоломею же наука не давалась. Как и позже Сергий, маленький Варфоломей очень упорен и старается, но нет успеха. Он огорчён. Учитель иногда его наказывает. Товарищи смеются, и родители усовещивают. Варфоломей плачет одиноко, но вперёд не двигается. Есть люди, внешне так блестяще одарённые, – нередко истина последняя для них закрыта. Сергий, кажется, принадлежал к тем, кому обычное даётся тяжко, и посредственность обгонит их – зато необычайное раскрыто целиком. Их гений в иной области. Не потому набожен, что среди набожных живёт. Он впереди других. Его ведёт – призвание. Никто не принуждает к аскетизму – он становится аскетом и постится среды, пятницы, ест хлеб, пьёт воду, и всегда он тихий, молчаливый, в обхождении ласковый, но с некоторой печатью. Сын остаётся именно послушным сыном, житие2 подчеркивает это, да и факты подтверждают. Находил Варфоломей гармоничность, при которой был самим собой, не извращая облика, но и не разрывая с тоже, очевидно, ясными родителями. В нём не было экстаза, как во Франциске Ассизском. Если бы он был блаженным, то на русской почве это значило б: юродивый. Но именно юродство ему чуждо. Живя, он с жизнью, семьёй, духом родного дома и считался, как и с ним семья считалась. Потому к нему неприменима судьба бегства и разрыва. _______________ 1В приводимых фрагментах опущены многие факты жизни, рассказы о чудесах и видениях Преподобного С. Радонежского. (Желающие теперь без труда найдут полный текст.) Описание и осмысление такого психофизического типа русского человека (разумеется, имеющего воплощения и ныне) — вот что останавливает особое внимание на зайцевском жизнеописании русского святого. Годы жизни героя: 1314–1392; год рождения до сих пор оспаривается, на 1314-м настаивает известный историк Церкви проф. Голубинский, как пишет в примечаниях сам Б. Зайцев. ____________________ 2Имеется в виду труд инока Епифания — ученика и первого биографа Преп. Сергия.
ВЫСТУПЛЕНИЕ
<...> На старости Кирилл3 был вовсе разорён и лишь о том мечтал, куда бы выйти из Ростовской области. Он вышел поселенцем в село Радонеж, в 12 верстах от Троице-Сергиевой Лавры. Варфоломей продолжал прежнюю жизнь, лишь настоятельней просился в монастырь. Отец просил его не торопиться. Варфоломей послушался. Выжидал. А затем умерли родители. Варфоломей мог свободно осуществить замысел. Варфоломей и Стефан выбрали место в десяти верстах от Хотькова. Тут братья поселились. Сложили из ветвей шалаш («прежде себе сотвориста одриную хизину и покрыста ю»), потом срубили келийку и «церквицу». Как они это делали? Знали ли плотничество? Вероятно, здесь, на Маковице, пригласив плотника со стороны, и учились рубить избы «в лапу». В точности мы этого не знаем. Но в подвижничестве Сергия дальнейшем это плотничество русское, и эта «лапа» очень многознаменательна. В сосновых лесах он возрос, выучился ремеслу, через столетия сохранил облик плотника-святого, неустанного строителя сеней, церквей, келий, и в благоухании его святости так явствен аромат сосновой стружки. Поистине Преподобный Сергий мог считаться покровителем этого великорусского ремесла. Стефан ушёл. В Москву, в Богоявленский монастырь, где жили легче. Варфоломей же в полном одиночестве продолжал полуночный свой подвиг. ___________ 3Отец Варфоломея (Сергия).
ОТШЕЛЬНИК
<...> Существует целая наука духовного самовоспитания, стратегия борьбы за организованность человеческой души, за выведение её из пестроты и суетности в строгий канон. Аскетический подвиг – выглаживание, выпрямление души к единой вертикали. Почему не назвать духопроводностью то качество души, которое даёт ощущать Бога, связывает с Ним. <...> Бог есть сила, дьявол – слабость. Бог – выпуклое, дьявол – вогнутое. У аскетов, не нашедших ещё меры, за высокими подъёмами идут падения, тоска, отчаяние. Ослабшее воображение впадает в вогнутость. Простое, жизненно-приятное кажется обольстительным. Духовный идеал – недостижимым. Борьба безнадёжной. Мир, богатство, слава, женщина... – и для усталого миражи возникают. Надо думать, что вообще пустынный искус был для Сергия легче, чем давался он другим. Быть может, защищало и природное спокойствие, ненадломленность, неэкстатичность. В нём решительно ничего нет болезненного. Полный дух Св. Троицы вёл его суховатым, одиноко-чистым путём среди благоухания сосен и елей Радонежа. <...> Всё-таки – уступил. И принял нескольких... Жили тихо и сурово. Сергий подавал во всём пример. Сам рубил келии, таскал брёвна, носил воду в двух водоносах в гору, молол ручными жерновами, пёк хлебы, варил пищу, кроил и шил одежду, обувь, был, по Епифанию, для всех «как купленный раб». И, наверно, плотничал теперь уже отлично. Летом и зимой ходил в той же одежде, ни мороз его не брал, ни зной. Телесно, несмотря на скудную пищу (хлеб и вода), был очень крепок, «имел силу противу двух человек». Был первым и на службах. <...>
ИГУМЕН
Монастырь рос, сложнел и должен был оформиться. Братия желала, чтобы Сергий стал игуменом. А он отказывался. – Желание игуменства, – говорил, – есть начало и корень властолюбия. Но братия настаивала. <...>
Но собственную жизнь в игуменстве не изменил нисколько: так же продолжал быть «купленным рабом» для братии. Сам свечи скатывал, варил кутью, готовил просфоры, размалывал для них пшеницу. <...> Сергий не был проповедником, ни он и ни ученики его не странствовали по великорусской Умбрии с пламенною речью и с кружкою для подаяний. Пятьдесят лет он спокойно провёл в глубине лесов, уча самим собою, «тихим деланием», но не прямым миссионерством. И в этом «делании» – наряду с дисциплиною душевной – огромную роль играл тот чёрный труд, без которого погиб бы он и сам, и монастырь его. <...>
* * *
Чудо есть праздник, зажигающий будни, ответ на любовь. Чудо – победа сверхалгебры, сверхгеометрии над алгеброй и геометрией школы. Вхождение чудесного в будни наши не говорит о том, что законы буден ложны. Они лишь – не единственны. То, что называем мы «чудесным», – совершенно «естественно» для мира высшего, чудесно же лишь для нас, живущих в буднях и считающих, что, кроме буден, ничего и нет. <...>
ОБЩЕЖИТИЕ И ТЕРНИИ
<...> Монастырь не нуждался уже теперь, как прежде. А Сергий был всё так же прост – беден, нищ и равнодушен к благам, как остался и до самой смерти. Ни власть, ни разные «отличия» его вообще не занимали. Негромкий голос, тихие движения, лицо покойное, святого плотника великорусского. В нём наши ржи и васильки, берёзы и зеркальность вод, ласточки и кресты и несравнимое ни с чем благоухание России. Всё – возведённое к предельной лёгкости, чистоте. <...> В нём нет грусти. Но как будто бы всегда он в сдержанной, кристально-разреженной и прохладной атмосфере. В нём есть некоторый север духа. <...>
...До поры до времени Преп. Сергий дозволял монахам даже некоторую собственность в келиях. Но с ростом монастыря и братии это становилось неудобным. Возникала разность в положении монахов, зависть, нежелательный дух вообще. Преподобный хотел более строгого порядка, приближавшего к первохристианской общине. Все равны и все бедны одинаково. Ни у кого ничего нет. Монастырь живёт общиною. <...> Нигде не говорится, что он переписывал книги, занимался иконописью. Это подтверждает, что книжным человеком Преподобный не был никогда. Сергий – плотник, огородник, пекарь, водонос, портной и не художник, не «списатель». <...> Конечно, Сергий давно чувствовал, что им недовольны некоторые за общежитие, за подвиг трудной жизни, куда звал он. И что надо что-то сделать. <...>
Если зажглись страсти, кто-то мне завидует, считает, что ему надо занять место моё, то пусть уж я уйду, не соблазняю и не разжигаю. Если меня любят, то любовь своё возьмёт – пусть медленно. <...> Он вышел из монастыря и пешком двинулся по пути в Кинелу, никому ни слова не сказав. <...> С монахом Симоном, опять пешком, опять лесами, трогается в новые края, для основания новой пýстыни. Он и нашёл их, на реке Киржач. Там Преп. Сергий поселился. <...> Мало-помалу на Киржач стали пробираться преданные Сергию. Так было с ним всегда: любовь, почтение и поклонение к нему влекли. Он никого не приневоливал. Но если и хотел, не мог уйти от подлинной своей славы – чистой и духовной. Нигде в лесах один остаться он не мог, хотя всегда искал уединения, всегда отказывался властвовать и более всего молился и учил, работал. Он взялся за топор и на Киржаче. Помогал монахам строить келии, копал колодезь, просил митрополита Алексия поставить церковь – и поставил. Помогали в этом и со стороны, конечно, присылали подаяния. Ввёл общежительный устав и здесь. <...> Киржачский монастырь был освящён и назван Благовещенским. Митрополит прислал церковную утварь, рукоположил в «строители» ученика Сергия – Романа. А Сергий возвратился в Лавру.4
Сергий победил – просто и тихо, без насилия, как и всё делал в жизни. Не напрасно слушался голоса, четыре года назад сказавшего: «Уйди». Победа пришла не так скоро. Но была полна. Действовал он тут не как начальник – как святой. И достиг высшего. Ещё вознёс, ещё освятил облик свой, ещё вознёс и само православие, предпочтя внешней дисциплине – свободу и любовь. ____________________________ 4По просьбе монахов оставленного им монастыря. – Ред.
ПРЕП. СЕРГИЙ И ЦЕРКОВЬ
<...> Можно так, вкратце, определить положение Церкви времён Сергия: мир в идеях, действенность в политике. Идейных разномыслий мало. Стригольники не сильны. Раскол, жидовствующие, Иосиф Волоколамский, Никон и старообрядцы – всё придёт позднее. Не от кого защищаться, не на кого нападать. Но есть русские князья и есть татары, есть вообще Россия, едва держащаяся, чуть не поглощаемая. И национальная задача – отстоять её. Борьба за государство. Церковь вмешана в неё глубоко. <...> А Сергий не имеет ни малейшей склонности к Москве. Он никуда не ездит, только ходит, но туда лишь, куда вызывают или если обстоятельства велят. Замечателен один его вызов – митрополитом Алексием. Алексий чувствовал себя тогда уже стареющим и слабым – размышлял, кому передать кафедру по смерти. Зная чистоту, святость, славу Сергия, Алексий его выбрал. Объяснил, что его, Сергия, прочит на своё место. И это одобряют все, от простых людей до князя. Сначала он получит сан епископа, а затем митрополита. <...> Но и опытный уже Сергий проявил такую твёрдость, что сломить её не удалось Алексию. Он отказался наотрез. <...> Так что свою церковную «карьеру» он пресёк. Спокойно удалился от того, чего другие добивались так усердно. <...>
СЕРГИЙ И ГОСУДАРСТВО
Преподобный Сергий вышел в жизнь, когда татарщина уже надламывалась. Времена Батыя, разорения Владимира, Киева, битва при Сити – всё далеко. Идут два процесса: разлагается Орда, крепнет молодое русское государство. Орда дробится, Русь объединяется. <...> Некогда скромная Москва (выражение жития: «честная кротостью» и «смиренная кротостью»), катясь в истории как снежный движущийся ком, росла, наматывая на себя соседей. <...> Союзницей москвичей была и Церковь. Митрополитов Петра и Алексия мы уже поминали. Для них борьба за Москву была борьбой за Русь. Пётр, по преданию, предсказал Москве величие. Но жил во время безраздельной и могущественной ещё Орды. Алексий уже видел проблески. А Сергию довелось благословить на первое поражение татар. <...> К нему, в обитель, едет Димитрий за благословением на страшный бой. До сих пор Сергий был тихим отшельником, плотником, скромным игуменом и воспитателем, святым. Теперь стоял пред трудным делом: благословения на кровь. Он не за войну, но раз она случилась, за народ и за Россию, православных. Как наставник и утешитель, «Параклет» России, он не может оставаться безучастным. <...> Димитрий опустился на колени. Сергий снова осенил его крестом. – Иди, не бойся. Бог тебе поможет. И, наклонившись, на ухо ему шепнул: «Ты победишь». <...> Есть величавое, с трагическим оттенком, в том, что помощниками князю Сергий дал двух монахов-схимников: Пересвета и Ослябю. Воинами были они в миру и на татар пошли без шлемов, панцирей – в образе схимы, с белыми крестами на монашеской одежде. <...> Народу, победившему на Куликовом поле, уже нельзя было остаться данником татарщины.
ВЕЧЕРНИЙ СВЕТ
Люди борьбы, политики, войны – как Димитрий, Калита, Олег – нередко к концу жизни ощущают тягость и усталость. Утомляют жалкие дела земли. Страсти расшатывают. Грехи томят. Судьба Сергия, конечно уж, иная. В годы Куликовской битвы и дальнейшие он признанный облик благочестия и простоты, отшельник и учитель, заслуживший высший свет. Время искушений и борьбы – далеко. Он – живая схима.
В прохладных и суровых лесах Радонежа позабыто само имя женщины. Приходят за благословением и укреплением князья, игумены, епископы, митрополиты и крестьяне. Сергий примиряет споры, творит чудеса. Но ни одной княгини, ни одной монахини, крестьянки. Как будто Сергий-плотник – лишь мужской святой, прохладный для экстаза женщины и женщин будто вовсе не видавший. Конечно, это только впечатление. Но – остаётся. Однако же в его духовной жизни культ Жены существовал. Культ Богоматери, Мадонны – в этом смысле Преп. Сергий был типическим средневековым человеком в русском облике.
На высоте, достигнутой им, Преподобный долго жить не мог. За полгода до смерти он уж знал о ней. Собрал учеников и управление обителью передал Никону. А сам «начал безмолвствовать». Он и в последнюю минуту прежний Сергий: завещал похоронить себя не в церкви, а на общем кладбище, среди простых.
ДЕЛО И ОБЛИК
Присмотримся немного, что же он оставил. Прежде всего – монастырь. Первый крупнейший и прекрасный монастырь северной России. На юге, в Киеве, эту задачу выполнили Антоний и Феодосий. Киево-Печерская Лавра, несомненно, прародительница всех русских монастырей. Но Киев и киевская культура слишком эксцентричны для России, слишком местное. Так что весь ход сложения русской земли вёл к тому, чтобы на севере возник и новый центр духовного просветительства – в то время это были лишь монастыри. Митрополичья кафедра в Москве – узел управления. Сергиева Лавра под Москвой – узел духовного излучения, питательный источник для всего рождающегося государства. И куда бы из Москвы в окрестности ни двинуться – всюду следы Сергия: чудеснейший Звенигород с вековым бором, на круче у Москвы-реки – преп. Савва Сторожевский создал монастырь Рождества Богородицы. В Серпухове, пред просторами и голубыми далями Оки, Высоцкий монастырь белеет на песках, на фоне сосен – Афанасий учредил его, тот ученик Преподобного, кто был усерднейшим «списателем». Голутвинский монастырь в Коломне – преп. Григорий. Всё подмосковье, и на север, и на юг, пронизали монастыри Сергия. Южный предел – Боровенский монастырь в Калужской губернии. Северный – Ферапонтов и Кирилло-Белозерский. Трудно перечислить всё, и как прекрасны эти древние, густые имена основателей: Павел Обнорский, Пахомий Нерехотский, Афанасий Железный Посох, Сергий Нуромский — все пионеры дела Сергиева, в дальние и тёмные углы нёсшие свет. <...> Монастыри «сергиевские» – их считают до сорока, а от себя они произвели ещё около пятидесяти – в огромном большинстве основаны в местах пустых и диких, в дебрях. Не они пристроены к преуспевавшей жизни – жизнь от них родится в лесных краях, глухоозёрных. Для новой жизни эти монастыри – защита и опора, истина и высший суд. <...> На севере же, в некоторых местах, монастыри – уж просто маленькие государства.
К зрелым и старческим годам он вырос вообще в учителя страны. Мы видим у него не только собственных учеников-игуменов, являющихся из новоустроенных монастырей, но и князей, и воевод, бояр, купцов, священников, крестьян – кого угодно. <...>
Сергий – благоуханнейшее дитя Севера. Прохлада, выдержка и кроткое спокойствие, гармония негромких слов и святых дел создали единственный образ русского святого. Сергий глубочайше русский, глубочайше православный. В нём есть смолистость севера России, чистый, крепкий и здоровый её тип. Если считать – а это очень принято, – что «русское» – гримаса, истерия и юродство, «достоевщина», то Сергий – явное опровержение. В народе, якобы лишь призванном к «ниспровержениям» и разинской разнузданности, к моральному кликушеству и эпилепсии, Сергий как раз пример, любимейший самим народом, – ясности, света прозрачного и ровного. Он, разумеется, заступник наш. Через пятьсот лет, всматриваясь в его образ, чувствуешь: да, велика Россия. Да, святая сила ей дана. Да, рядом с силой, истиной мы можем жить. В тяжёлые времена крови, насилия, свирепости, предательств, подлости неземной облик Сергия утоляет и поддерживает. Безмолвно Сергий учит самому простому: правде, прямоте, мужественности, труду, благоговению и вере.