Родился в городе Новотроицке (Оренбургская область) в 1951 году. Работать начал с четырнадцати лет — сперва на металлургическом комбинате в Орске, потом в районной газете подмосковного города Озёры. Выпускник факультета журналистики МГУ (1974 г.). Около двадцати лет редактировал альманах «Поэзия» (вместе с Н. К. Старшиновым); автор четырёх поэтических сборников, редактор антологий «Русская поэзия. ХХ век» (1999) и «Русская поэзия. ХХI век» (2010). Лауреат многих литературных премий, среди которых Большая литературная премия России, Всероссийская Пушкинская премия…
Живёт Геннадий Николаевич Красников в г. Лобня (Московская область).
* * *
Белый катер, белый катер!
При весёлом свете дня —
ты возьми с собой меня,
куда катишь, куда катишь...
Эти волны очень больно,
очень грустно разрезать —
в них качается Рязань,
и Кашира, и Коломна.
Только к прежним, только к прежним
адресам не повернём,
через память проплывём —
как отрежем, как отрежем.
Может, ты оттуда, катер,
и туда спешишь пристать,
где, как в детстве, тихо мать
стелет скатерть, стелет скатерть.
Скатерть светлого застолья,
у которой по краям —
как сейчас по берегам —
лес и поле, лес и поле...
* * *
И в сорок лет нам холодно на свете,
метель сменяет лютую хулу,
и мы – седые, сгорбленные дети,
хотим прильнуть к забытому теплу.
И в сорок лет от слёз не удержаться,
когда судьба издёргает совсем,
и хочется в плечо родное вжаться.
Да где оно? Кому печаль повем?..
Не странно ль – видеть в мире неизменность
и наблюдать при этом не спеша,
как нарастает собственная бренность,
а в ней всё та же – детская душа!..
* * *
Снег не тает на стекле.
Письма старые в столе.
Выцвели давно чернила.
Неужели это было –
всё со мною на земле?..
Как тогда – пойдут шуметь:
вечер, ветер, круговерть!..
Мне за мутною пургою
что-то видится такое,
что и страшно разглядеть!..
Давним снегом, как назло,
душу сонную прожгло!
Перечёркнута страница.
Жизнь моя – не повторится!..
Вечер. Ветер. Всё прошло...
* * *
Маме
Ты, словно птица, стала ближе к Богу,
освободившись от земных оков,
и на мою пропащую дорогу
глядишь сквозь хлад безгрешных облаков.
И где-то там, внизу, в пыли и тлене,
ты видишь мир, где мира нет давно,
ты видишь дом, где живы только тени, —
всё, что вблизи нам видеть не дано.
В пыли и тлене пред тобой открыты
колодец, сад, зелёная река,
погост, часовня, юные ракиты,
где без тебя уже прошли века...
Так много сжалось в вечную разлуку!..
А я ещё влачу свой путь земной...
Но всё-таки подай с небес мне руку,
когда разверзнут бездну предо мной!..
* * *
Н. Старшинову
Среди ветвей зелёных, кружевных
так много юных лиц — чужих и мимолётных.
Пусть молодые пишут для живых,
а я уже давно пишу для мёртвых.
Для тех, кого любил, кем был любим,
кто был совсем иной весною молод
и кто давно рассеялся, как дым,
сложившийся в один воздушный город.
Нам сладок и приятен этот дым
Небесного Отечества и града,
над холодом и мороком земным,
как светлый щит, парит его громада.
В том городе... (Нет, не могу назвать
его я «мёртвым»!) — Господи, какие
родные лица!.. Всех роднее — мать,
друзья и незнакомцы дорогие.
Туда свои последние ладьи
причалили без зависти и тленья
и недруги любимые мои...
А здесь шумят иные поколенья!..
Пусть мнут зелёный виноград минут.
В чужом пиру я не ищу похмелья.
А там меня услышат и поймут,
и не осудят, и не осмеют
во дни печали или в миг веселья.
* * *
Человек человеку —
долг
Живёт Геннадий Николаевич Красников в г. Лобня (Московская область).
* * *
Белый катер, белый катер!
При весёлом свете дня —
ты возьми с собой меня,
куда катишь, куда катишь...
Эти волны очень больно,
очень грустно разрезать —
в них качается Рязань,
и Кашира, и Коломна.
Только к прежним, только к прежним
адресам не повернём,
через память проплывём —
как отрежем, как отрежем.
Может, ты оттуда, катер,
и туда спешишь пристать,
где, как в детстве, тихо мать
стелет скатерть, стелет скатерть.
Скатерть светлого застолья,
у которой по краям —
как сейчас по берегам —
лес и поле, лес и поле...
* * *
И в сорок лет нам холодно на свете,
метель сменяет лютую хулу,
и мы – седые, сгорбленные дети,
хотим прильнуть к забытому теплу.
И в сорок лет от слёз не удержаться,
когда судьба издёргает совсем,
и хочется в плечо родное вжаться.
Да где оно? Кому печаль повем?..
Не странно ль – видеть в мире неизменность
и наблюдать при этом не спеша,
как нарастает собственная бренность,
а в ней всё та же – детская душа!..
* * *
Снег не тает на стекле.
Письма старые в столе.
Выцвели давно чернила.
Неужели это было –
всё со мною на земле?..
Как тогда – пойдут шуметь:
вечер, ветер, круговерть!..
Мне за мутною пургою
что-то видится такое,
что и страшно разглядеть!..
Давним снегом, как назло,
душу сонную прожгло!
Перечёркнута страница.
Жизнь моя – не повторится!..
Вечер. Ветер. Всё прошло...
* * *
Маме
Ты, словно птица, стала ближе к Богу,
освободившись от земных оков,
и на мою пропащую дорогу
глядишь сквозь хлад безгрешных облаков.
И где-то там, внизу, в пыли и тлене,
ты видишь мир, где мира нет давно,
ты видишь дом, где живы только тени, —
всё, что вблизи нам видеть не дано.
В пыли и тлене пред тобой открыты
колодец, сад, зелёная река,
погост, часовня, юные ракиты,
где без тебя уже прошли века...
Так много сжалось в вечную разлуку!..
А я ещё влачу свой путь земной...
Но всё-таки подай с небес мне руку,
когда разверзнут бездну предо мной!..
* * *
Н. Старшинову
Среди ветвей зелёных, кружевных
так много юных лиц — чужих и мимолётных.
Пусть молодые пишут для живых,
а я уже давно пишу для мёртвых.
Для тех, кого любил, кем был любим,
кто был совсем иной весною молод
и кто давно рассеялся, как дым,
сложившийся в один воздушный город.
Нам сладок и приятен этот дым
Небесного Отечества и града,
над холодом и мороком земным,
как светлый щит, парит его громада.
В том городе... (Нет, не могу назвать
его я «мёртвым»!) — Господи, какие
родные лица!.. Всех роднее — мать,
друзья и незнакомцы дорогие.
Туда свои последние ладьи
причалили без зависти и тленья
и недруги любимые мои...
А здесь шумят иные поколенья!..
Пусть мнут зелёный виноград минут.
В чужом пиру я не ищу похмелья.
А там меня услышат и поймут,
и не осудят, и не осмеют
во дни печали или в миг веселья.
* * *
Человек человеку —
долг