16 мая 2026 года – день памяти (35 лет) Вадима Гавриловича ПОПОВА (7 февраля 1925 — 16 мая 1991)

           «Стихи я начал писать с 1946 года, когда, отвоевав рядовым артиллерии противотанковой батареи 3-го гвардейского кавалерийского корпуса, вернулся в Москву и поступил во 2-й Московский медицинский институт.
           В 1949 году меня арестовали, приговорили к 25 годам лишения свободы за «намерение изменить Родине».
           В 1957 году реабилитирован «за отсутствием состава преступления».
           В 1960 году закончил медицинский институт и с тех пор работаю врачом-рентгенологом.
В лагере стихи помогали мне сохранить человеческое достоинство, наполняли моё существование радостью творчества < ... >
           Когда освобождался мой товарищ Тумасян М. А., а моя судьба была ещё неизвестной, он вынес в фанерном чемодане с двойным дном мои стихи на волю»*.
           В конце 80-х Вадим Гаврилович Попов опубликовал сборник стихов «Суровый век», в 1991 году стал членом Союза писателей. В 1995 году собрала и издала сборник «Так неистово жить» его вдова В. А. Попова.
           _________________________________________
           * Из автобиографии В. Попова к сборнику («Книга в книге». М., 1990).


ГРЕНАДА — КОЛЫМА

Семью он покинул,
ушёл воевать,
чтоб землю в Гренаде
крестьянам отдать.

Вернулся из тех
романтических мест
и вскоре, бедняга,
попал под арест.

Спросил его опер:
— Скажи, на хрена
сдалась тебе, как её,
эта Грена?

Бледнел он, как снег,
и краснел, как пион,
а опер орал:
— Ты немецкий шпион!

Судьбы колесо
чуть не сбило с ума.
Решило ОСО * :
десять лет, Колыма.

Он мыл золотишко,
слезы не тая,
и пел, как мальчишка:
— Гренада моя!

Почти Эльдорадо —
тут золота тьма.
Гренада, Гренада,
моя Колыма!

Повыпали зубы
средь каторжной мглы,
и мёртвые губы шепнули:
— Колы...
________________________________________________
* О С О — в сталинские времена «особое совещание» из трёх человек при наркоме (а также при местных отделах) ОГПУ, уполномоченное без суда выносить приговоры (как правило, по «политическим» статьям).


* * *

Огрубел я без неги и ласки,
и тому не климат виной.
Где-то бродишь безликой маской
ты, не ставшая мне женой.

Встречи нашей так не хотели,
чтобы шли мы — рука в руке?
О твоём незнакомом теле
весь мой бред, как бред в сыпняке.

Этот бред всё сильней с годами.
Я такой перешёл порог,
что готов о Прекрасной Даме
даже Блоку давать урок!


* * *

Я не был смелым, на рожон не лез,
а просто выполнял в боях приказы.
И воевал я с храбростью иль без —
поди дознайся из отчётной фразы.

Я амбразуру не закрыл собой
и заживо не лёг под танк с гранатой,
но был приказ — я поднимался в бой,
судьбу благодаря, что неженатый.

Не повстречал геройски смерть свою
(«Пал смертью храбрых!» — писаря б махнули),
а просто был бы я убит в бою
какой-нибудь обыкновенной пулей.


ЗОРИ

Ах, какие в Джезказгане зори!
Здесь, подобна неземным дарам,
неба плоскость в огненном узоре
медью отливает по утрам.

В грандиозных отсветах пожара
новый день над городом встаёт.
Что Земля имеет форму шара —
в это он поверить не даёт.

Как мазки гигантского этюда,
это чудо не постичь умом.
Силуэт двугорбого верблюда
над горбатым высится холмом.


* * *

Михаилу Жвирбле

Мы уходим — очевидцы,
те, кто в битвах уцелели.
Как нам тут не удивиться:
мы всё это одолели!

Повторяем в беге буден
и твердим в заботах быта,
что никто забыт не будет
и ничто не позабыто.

И считаем: долг исполнен,
он в победе, но не только.
Имена, конечно, помним,
ну а безымянных сколько?

Мы уходим — очевидцы,
оставляя память-пламя.
Не забудьте наши лица
за весельем, за делами...


* * *

Я с годами — спокойней и тише,
словно счастья во мне перебор.
Непрощённым уйду, непростившим,
не решившим трагический спор.

В мире нашем и словно не нашем,
как хозяин и гость — до поры,
и не узнанным, и не познавшим
отойду я в иные миры.

И как будто в печали Изида
об Озирисе плачет во мгле, —
так моя безутешно обида
будет вечно бродить по Земле.