4 ноября 2026 года — день памяти (25 лет) Евгения Львовича ХРАМОВА (21 марта 1932 — 4 ноября 2001)
«Родился в Москве. Отец — выходец из русской Польши, мама — москвичка. Оба — инженеры-химики. В 1963 году мама получила (в составе группы) Ленинскую премию. Что отец за свою работу был награждён двумя орденами и несколькими медалями, я узнал только после его смерти. После школы я учился в Московском юридическом институте, который в ту пору «слили» с юрфаком университета, так что в 1957 году я заканчивал МГУ. Работал инженером-криминалистом в Москве. Занимался в литобъединении «Магистраль», которым руководил Г. Левин, позднее — в студии при МГУ у Н. Старшинова. В 1963 году вышла первая книга — «Ощущение цвета». В 1968 году уехал на Охотское побережье с геологической партией, и полгода, проведённые там, стали наиболее значительными для меня — сравнимы они лишь с пятью годами работы заведующим отделом поэзии в «Новом мире», когда главным редактором был С. Залыгин»*. Евгений Львович Храмов выпустил около полутора десятков книг стихов. Жил в Москве. В 2007 году вышла книга стихов и мемуаров «Куда вы уходите, люди». ____________________________________________ * Из беседы с Е. Л. Храмовым. Декабрь 1999 г. (Запись Е. Васильевой.)
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ
22 июня сорок первого года на дачу, что мы снимали в это лето на Сходне, ещё ни о чем не зная, съехалось всё семейство: отцы, и дети, и внуки. Стол был ещё довоенный: праздничный, изобильный, с мраморной ветчиною, весёлым промытым луком, нежно мерцавшей сёмгой и крутобокой редиской. И довоенная водка добродушно желтела в графине...
И все за столом сидели. Младшие — мы с сестрою. Старшие — дед и бабка, а в середине их дети, наши дядья и тётки с жёнами и мужьями. Уже седой Пётр Павлыч, ещё не убитый Костя и мамин брат дядя Саша — со шпалами в алых петлицах.
...И сначала всё было тихо и все говорили негромко. А после громче и громче и как-то... развеселились! Как будто что-то прорвалось, выяснилось, разрешилось! (Наверное, было жутко, жутко и непонятно жить с фашистами в мире, а теперь всё стало на место.)
И отец мой — он был самый штатский: инженер-капитан запаса — померанцевой выпил и крякнул: «Ну, через месяц — в Берлине!»
А впрямь до Берлина было от новой границы рядом: шестьсот с небольшим километров, как раз на месяц похода...
БАБЫ
Той деревне за Красновидовом было горя как следует выдано: не вернулся никто с войны. И Ефремовы, и Королёвы только вдовы, вдовы и вдовы, ни мужья не пришли, ни сыны. Председатель колхоза — баба. Счетоводом колхоза — баба. Лошадей запрягает — баба. На гармошке играет — баба! Но работали, в общем, неслабо, хорошо даже, можно сказать. О другом я хотел написать: как умели они веселиться, озорницы и мастерицы, песни петь и кадриль плясать.
До чего же у бабки Олёны были все частушки солёны! Вот опять через года память та воскресла: «Как была я молода! Как была я резва...» «Посади меня на трактор, попрошу милого...» Не пропустит тут редактор дальше ни полслова. «Вся осыпалась малина, ничего на ветке нет!..»
Гармониста звать Марина. Гармонисту — сорок лет. Ну, а как они горевали, расскажу об этом едва ли. В одиночку. Глухо. Темно. Занавешенное окно. Только можно представить это. Как пустынны были рассветы, как лежали бабы лежмя, вспоминая, слёзы глотая, как смотрели на них, не мигая, с увеличенных фотографий нестареющие мужья.
Той деревни нету давно. Та деревня ушла на дно. Голубая над ней вода. Там теперь Можайское море. Утопило ль оно их горе — я не знаю. Может быть, да.
* * *
Я поле жизни перешёл и отдохнуть присел. Там тихо одуванчик цвёл и жаворонок пел.
И так мне стало хорошо, что я забыл почти, что поле жизни перешёл и дальше нет пути.