Родился в Киеве в дворянской семье, ведущей историю от каких-то венгерских королей... Получил соответствующее воспитание; в Гражданской войне – артиллерийский офицер Белой армии. Далее эмиграция в Германию (Берлин, 1920), где опубликовал ряд книг, в том числе «Святогор-скит» (1923), «Каменная любовь» и др.
С 1939 года жил в Париже; как участник французского Сопротивления был арестован и десять месяцев провёл в тюрьме. После войны жил в США (с 1953 года в Лос-Анджелесе, где и умер), изредка напоминая о себе публикациями. Посмертно вышел двухтомник произведений Владимира Львовича Корвина-Пиотровского «Поздний гость» (составитель Т. Фесенко, Вашингтон). Под таким же названием вышло первое издание в России (2012).
ПОРАЖЕНИЕ
(фрагменты)
*
Война хотела передышки
И обновленья прежних чувств, ‒
Мы знали счастье понаслышке
И по свидетельству искусств.
Мы верили и в пенье птицы,
И в верность розовых невест,
В рифмованные небылицы
И в непреложность общих мест ‒
Мне грустно, грустно: столько жара
Ты, сердце, расточило зря,
А в горных сумерках Тамара
Встаёт, как горная заря,
И над вершинами Кавказа,
Где туч сверкающих гряда ‒
Язык военного приказа
Надоедал нам иногда.
*
Нет новой темы о войне,
Она не правда, но преданье,
В ней всё согласно старине ‒
И вдохновенье, и страданье, –
Но есть худые сапоги,
Лоб, запотевший в лихорадке,
За рощей выжженной враги
В каком-то грозном безпорядке.
Один герой неутомим,
Он скачет, рубит, напирает ‒
Конь в серых яблоках под ним
Ноздрями тонкими играет.
*
Так много накопилось их –
Счетов, и подлинных, и ложных,
Из первых рук, из рук вторых
Совсем простых и очень сложных ‒
Без риторических затей
Нева «Аврору» колыхнула,
Натужно вздулась и пальнула
В толпу непрошеных гостей,
В Петровых и своих детей.
*
Россия призраков разбита,
Мы отступали в никуда,
И только конские копыта
Ритм замедляли иногда.
Не каждой буре сердце радо,
Но с каждой бьётся заодно,
Оно стучало ‒ надо, надо,
Здесь все равны и всё равно.
Дыши отныне как попало,
Учись без пламени гореть,
И если жизни было мало, ‒
И в жизни ‒ мало умереть.
И вот ‒ последняя граница,
Скалистый берег и поток;
Мы по команде ‒ на восток! ‒
Угрюмо повернули лица.
*
Куда бежать от осуждений,
От жалоб и тифозной вши?
Страна высоких заблуждений
Ещё открыта для души.
Мы за большое пораженье
И против маленьких побед.
Мы принимаем униженье,
В котором униженья нет.
Побитые камнями чуда,
Найдя в паденье уголок,
Глядим без зависти оттуда
На тех, кто с нами пасть не мог.
Междоусобицы гражданской
Полусозревшее зерно,
Я пό ветру лечу давно, ‒
Но мне в долине Дагестанской
Лежать, быть может, суждено.
*
Европа бредила, но мы
Уже по-новому дышали
Привычным воздухом чумы, ‒
Мы слушали и не мешали.
Согревшись в беженской пивной,
Мы вспоминали цвет сирени,
Расстрел под северной луной,
Садов взволнованные тени ‒
Но и в скитальческой тоске
Поэты наши и пророки
Дорожной палкой на песке
Упрямо выводили строки.
Недолговечные слова,
Косноязычное томленье, ‒
Маститым критиком едва
Отмеченное выступленье.
*
Изгнание. Мир без прикрас,
Не искажённый именами,
Здесь каждый локоть тычет в нас
И окрик следует за нами.
Но иногда, из-за угла,
Мы отмечали влажным взглядом:
Вот тень Овидия прошла,
Вот Данте приютился рядом.
Давным-давно открытый путь,
Дорога трудная свободы, ‒
Равенны праздничная муть,
Дуная пасмурные воды.
На перекрёстке двух эпох
Шаги, плывущие куда-то, ‒
В безсмертье изгнанного брата
Рукопожатье или вздох.
*
Прощайте, ротмистр. Вы, бывало,
Внезапно изменясь в лице,
Любили мчаться где попало
На сумасшедшем жеребце.
А время, сроки нарушая,
Бежит как горная река,
И кажется ‒ рука большая
С водой смешала облака.
И кажется ‒ в стремнине громкой,
Ломая в щепы тарантас,
Шальная лошадь иль Пегас,
Полуудавленный постромкой,
Глядит насмешливо на нас.
* * *
Нас обошли и жали с тыла,
Снаряды близились к концу,
И стала смерть лицом к лицу
И пулей вражеской завыла.
Шумели громко хвастуны,
Молчали храбрые устало,
И пламя чёрное войны
На горизонте клокотало.
В разбитой хижине к утру
Совет составился случайный,
И не было уж больше тайной,
Что с первым солнцем я умру.
В дырявых сумках эскадрона
Остаток скудный наскребя,
Я молча разделил патроны –
Один оставил для себя.
Тогда, в минуты роковые,
Как будто гибели назло,
Тогда, клянусь, меня впервые
Такое счастье обожгло, ‒
К такой свободе полноводной
Душа прильнула наяву, ‒
Что новый день, как смерть свободный,
Стал днём живых. И я ‒ живу.
* * *
Зверь обрастает шерстью для тепла,
А человек – любовным заблужденьем.
Лишь ты, душа, как мохом поросла
Насильственным и беглым наслажденьем.
Меня томит мой неизбежный день:
Ни счастья в нём, ни даже возмущенья –
Лишь голода высокая ступень,
Похожая на муки пресыщенья.
С 1939 года жил в Париже; как участник французского Сопротивления был арестован и десять месяцев провёл в тюрьме. После войны жил в США (с 1953 года в Лос-Анджелесе, где и умер), изредка напоминая о себе публикациями. Посмертно вышел двухтомник произведений Владимира Львовича Корвина-Пиотровского «Поздний гость» (составитель Т. Фесенко, Вашингтон). Под таким же названием вышло первое издание в России (2012).
ПОРАЖЕНИЕ
(фрагменты)
*
Война хотела передышки
И обновленья прежних чувств, ‒
Мы знали счастье понаслышке
И по свидетельству искусств.
Мы верили и в пенье птицы,
И в верность розовых невест,
В рифмованные небылицы
И в непреложность общих мест ‒
Мне грустно, грустно: столько жара
Ты, сердце, расточило зря,
А в горных сумерках Тамара
Встаёт, как горная заря,
И над вершинами Кавказа,
Где туч сверкающих гряда ‒
Язык военного приказа
Надоедал нам иногда.
*
Нет новой темы о войне,
Она не правда, но преданье,
В ней всё согласно старине ‒
И вдохновенье, и страданье, –
Но есть худые сапоги,
Лоб, запотевший в лихорадке,
За рощей выжженной враги
В каком-то грозном безпорядке.
Один герой неутомим,
Он скачет, рубит, напирает ‒
Конь в серых яблоках под ним
Ноздрями тонкими играет.
*
Так много накопилось их –
Счетов, и подлинных, и ложных,
Из первых рук, из рук вторых
Совсем простых и очень сложных ‒
Без риторических затей
Нева «Аврору» колыхнула,
Натужно вздулась и пальнула
В толпу непрошеных гостей,
В Петровых и своих детей.
*
Россия призраков разбита,
Мы отступали в никуда,
И только конские копыта
Ритм замедляли иногда.
Не каждой буре сердце радо,
Но с каждой бьётся заодно,
Оно стучало ‒ надо, надо,
Здесь все равны и всё равно.
Дыши отныне как попало,
Учись без пламени гореть,
И если жизни было мало, ‒
И в жизни ‒ мало умереть.
И вот ‒ последняя граница,
Скалистый берег и поток;
Мы по команде ‒ на восток! ‒
Угрюмо повернули лица.
*
Куда бежать от осуждений,
От жалоб и тифозной вши?
Страна высоких заблуждений
Ещё открыта для души.
Мы за большое пораженье
И против маленьких побед.
Мы принимаем униженье,
В котором униженья нет.
Побитые камнями чуда,
Найдя в паденье уголок,
Глядим без зависти оттуда
На тех, кто с нами пасть не мог.
Междоусобицы гражданской
Полусозревшее зерно,
Я пό ветру лечу давно, ‒
Но мне в долине Дагестанской
Лежать, быть может, суждено.
*
Европа бредила, но мы
Уже по-новому дышали
Привычным воздухом чумы, ‒
Мы слушали и не мешали.
Согревшись в беженской пивной,
Мы вспоминали цвет сирени,
Расстрел под северной луной,
Садов взволнованные тени ‒
Но и в скитальческой тоске
Поэты наши и пророки
Дорожной палкой на песке
Упрямо выводили строки.
Недолговечные слова,
Косноязычное томленье, ‒
Маститым критиком едва
Отмеченное выступленье.
*
Изгнание. Мир без прикрас,
Не искажённый именами,
Здесь каждый локоть тычет в нас
И окрик следует за нами.
Но иногда, из-за угла,
Мы отмечали влажным взглядом:
Вот тень Овидия прошла,
Вот Данте приютился рядом.
Давным-давно открытый путь,
Дорога трудная свободы, ‒
Равенны праздничная муть,
Дуная пасмурные воды.
На перекрёстке двух эпох
Шаги, плывущие куда-то, ‒
В безсмертье изгнанного брата
Рукопожатье или вздох.
*
Прощайте, ротмистр. Вы, бывало,
Внезапно изменясь в лице,
Любили мчаться где попало
На сумасшедшем жеребце.
А время, сроки нарушая,
Бежит как горная река,
И кажется ‒ рука большая
С водой смешала облака.
И кажется ‒ в стремнине громкой,
Ломая в щепы тарантас,
Шальная лошадь иль Пегас,
Полуудавленный постромкой,
Глядит насмешливо на нас.
* * *
Нас обошли и жали с тыла,
Снаряды близились к концу,
И стала смерть лицом к лицу
И пулей вражеской завыла.
Шумели громко хвастуны,
Молчали храбрые устало,
И пламя чёрное войны
На горизонте клокотало.
В разбитой хижине к утру
Совет составился случайный,
И не было уж больше тайной,
Что с первым солнцем я умру.
В дырявых сумках эскадрона
Остаток скудный наскребя,
Я молча разделил патроны –
Один оставил для себя.
Тогда, в минуты роковые,
Как будто гибели назло,
Тогда, клянусь, меня впервые
Такое счастье обожгло, ‒
К такой свободе полноводной
Душа прильнула наяву, ‒
Что новый день, как смерть свободный,
Стал днём живых. И я ‒ живу.
* * *
Зверь обрастает шерстью для тепла,
А человек – любовным заблужденьем.
Лишь ты, душа, как мохом поросла
Насильственным и беглым наслажденьем.
Меня томит мой неизбежный день:
Ни счастья в нём, ни даже возмущенья –
Лишь голода высокая ступень,
Похожая на муки пресыщенья.