Родился в Ленинграде; отец – учёный-этнограф, мама – врач. Во время учёбы в Ленинградском горном институте занимался в литературном объединении вместе с Г. Горбовским, А. Кушнером, А. Городницким. Работал на Крайнем Севере, на Дальнем Востоке, в Иране. Участник трёх антарктических экспедиций (1970-1974). Первая книга «Идти и видеть» (1965); книга мемуаров «Межледниковье» (1999); подготовил книгу «Марсианин Иванов. Сборник незарубежной фантастики, прозаической и стихотворной» (2002). В 2006 году издана книга Олега Аркадьевича Тарутина «Возвратиться к истокам любви».
* * * Наташе Запястье твоё тикает имя твоё тихое. Дыхание — мне в плечо. Сон твой о чём, о чём? Волос твоих мягкую хвою трогаю я губами, вижу тебя сосною, скрепившей меня корнями. Меня — сыпучую дюну... Вижу тебя прибрежьем — к тебе я, к твоим лагунам несу свои волны нежно. Слушай их говор, слушай, ноги твои омою... Вижу тебя лягушкой — царевной с моей стрелою. Радостное или грустное в сон твой сегодня светит? Женщина моя русая, встреченная на свете.
* * * Сны, конечно, снятся без повода. Я такой увидеть мечтаю, чтобы шла в нём девица по воду, на плече коромысло качая.
Чтоб качались вёдра дубовые под её лебединую поступь, чтоб была она русоголовая, с лентой алой, вплетённой в косу. В сарафане до самых сапожек, чтоб на белой рубахе — бусы, чтоб склонялся к плечу кокошник над лицом прекрасным и русским.
И тропинка в траве шелковой повела бы меня за нею, чтоб журавль, склониться готовый, у колодца вытягивал шею.
Чтобы станом плавно качнула, поднимая ношу на плечи, чтоб вода из вёдер сплеснула, если был бы я вдруг замечен.
Я б спросил у неё напиться... Нет! Стоял бы, смотрел, счастливый. Почему мне такое не снится? Я не знаю. Жду терпеливо.
* * * Снился берег. Морось над палатками. Перекат над валунами шаткими. Скрылся берег. Рокот отзвучал... Голуби с куриными ухватками по балкону шастают, урча.
С добрым утром, горожане сизые! Я сейчас откупорю балкон, я сейчас насыплю вам провизии. Это ж вы озвучили мой сон...
Поедают с клёкотом и топотом. Ах, печаль, откуда ты во мне? Ну палатка, ну река... И только-то? Что ж ещё увиделось во сне?..
Пёс мохнатый с позабытой кличкою мокнет молча, морда у хвоста. И покой в глазах его коричневых, и душа охотничья чиста...
Вертолётчик с именем утраченным, что привёз нам почту и коньяк. Он ещё кричал: «Я сам из Гатчины! Нет погоды! Наливай, земляк!» И застолье, и душевность вскладчину. Вот я сам, поющий посреди... Ни одной надежды не утрачено, все мои утраты впереди...
Моросит над тундрой ночь осенняя. Сплю я, молод и рыжебород. И какая ж радость в сновидении мне улыбкой растянула рот?
* * * Та осиновая рощица, а вокруг белым-бело... Возле облака полощется воронёное крыло. Невесёлым криком ворона тишина на миг разорвана и смыкается опять...
И лыжня уходит в сторону. И скользить нам, и молчать. Всё, что мной ещё не сказано, в тихой нежности несу. Может, было так предсказано: снег, застывший на весу, и осиновая рощица, этот крик, что к небу взвит... Ты и я. И плакать хочется от прозренья и любви.
* * * Если даже завалит тоска, если даже прорвётся скулёж, если даже коснётся виска и замрёт воронёная ложь. Если даже за смертью — провал, если даже забвенье — удел, не скажу, что судьба не права: я дышал, я цветы эти рвал, в это звёздное небо глядел. Если даже мечты мои — дым и победы — узоры в золе, всё же был я тобою любим на единственной этой земле.