3 октября 2025 года — 130 лет со дня рождения Сергея Александровича ЕСЕНИНА (3 октября 1895 — 28 декабря 1925)
Есенин Сергей Александрович родился в селе Константинове Рязанской губернии в крестьянской семье. Родители разошлись, и он рос в семье деда по материнской линии. Окончил закрытую церковно-учительскую школу. Рано начал писать стихи. В 1912 году приехал в Москву; работал в типографии Сытина, год учился в Народном университете Шанявского, вошёл в Суриковский кружок, напечатал несколько стихотворений, не вызвавших ожидаемого автором внимания. Москвой недоволен, и в 1915 году уезжает в Петербург. Встреча с Блоком (март). И началось: «рязанский Дафнис», «Лель», «пастушок», «херувим»… Призванный во время войны (1916 г.) в армию, «Дафнис» по блату оказывается под крылом Ея Императорскаго Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны (!) — «служит» в Царском Селе, посещая всё те же салоны, выступая в концертах, хлопоча о публикациях. После революции станет «жертвой новой власти». При этом с 1918 по 1925 год напечатает больше двух десятков книг стихов (с переизданиями), год с лишним проведёт в турне по Европе и Америке, подготовит трёхтомное Собрание сочинений и т. д. И финал в номере гостиницы «Англетер». «Я пришёл на эту землю, чтоб скорей её покинуть». Имя С. Есенина носят более шестисот площадей, улиц и переулков в городах и сёлах России.
* * *
О край дождей и непогоды, Кочующая тишина, Ковригой хлебною под сводом Надломлена твоя луна.
За перепаханною нивой Малиновая лебеда. На ветке облака, как слива, Златится спелая звезда.
Опять дорогой верстовою, Наперекор твоей беде, Бреду и чую яровое По голубеющей воде.
Клубит и пляшет дым болотный... Но и в кошме певучей тьмы Неизречённостью животной Напоены твои холмы.
<1917>
* * *
Выткался на озере алый свет зари. На бору со звонами плачут глухари.
Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло. Только мне не плачется — на душе светло.
Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог, Сядем в копны свежие под соседний стог.
Зацелую допьяна, изомну, как цвет, Хмельному от радости пересуду нет.
Ты сама под ласками сбросишь шёлк фаты, Унесу я пьяную до утра в кусты.
И пускай со звонами плачут глухари, Есть тоска весёлая в алостях зари.
1910
* * *
Запели тёсаные дроги, Бегут равнины и кусты. Опять часовни на дороге И поминальные кресты.
Опять я тёплой грустью болен От овсяного ветерка. И на извёстку колоколен Невольно крестится рука.
О Русь — малиновое поле И синь, упавшая в реку, — Люблю до радости и боли Твою озёрную тоску.
Холодной скорби не измерить, Ты на туманном берегу. Но не любить тебя, не верить — Я научиться не могу.
И не отдам я эти цепи, И не расстанусь с долгим сном, Когда звенят родные степи Молитвословным ковылём.
<1916>
* * *
Низкий дом с голубыми ставнями, Не забыть мне тебя никогда, — Слишком были такими недавними Отзвучавшие в сумрак года.
До сегодня ещё мне снится Наше поле, луга и лес, Принакрытые сереньким ситцем Этих северных бедных небес.
Восхищаться уж я не умею И пропасть не хотел бы в глуши, Но, наверно, навеки имею Нежность грустную русской души.
Полюбил я седых журавлей С их курлыканьем в тощие дали, Потому что в просторах полей Они сытных хлебов не видали.
Только видели березь да цветь, Да ракитник, кривой и безлистый, Да разбойные слышали свисты, От которых легко умереть.
Как бы я и хотел не любить, Всё равно не могу научиться, И под этим дешёвеньким ситцем Ты мила мне, родимая выть.
Потому так и днями недавними Уж не юные веют года... Низкий дом с голубыми ставнями, Не забыть мне тебя никогда.
<1924>
* * *
Над окошком месяц. Под окошком ветер*. Облетевший тополь серебрист и светел.
Дальний плач тальянки, голос одинокий — И такой родимый, и такой далёкий.
Плачет и смеётся песня лиховая. Где ты, моя липа, липа вековая?
Я и сам когда-то в праздник спозаранку Выходил к любимой, развернув тальянку.
А теперь я милой ничего не значу. Под чужую песню и смеюсь и плачу.
Нивы сжаты, рощи голы, От воды туман и сырость. Колесом за сини горы Солнце тихое скатилось.
Дремлет взрытая дорога. Ей сегодня примечталось, Что совсем-совсем немного Ждать зимы седой осталось.
Ах, и сам я в чаще звонкой Увидал вчера в тумане: Рыжий месяц жеребёнком Запрягался в наши сани.
1917
* * *
Отговорила роща золотая* Берёзовым, весёлым языком, И журавли, печально пролетая, Уж не жалеют больше ни о ком.
Кого жалеть? Ведь каждый — в мире странник: Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник С широким месяцем над голубым прудом.
Стою один среди равнины голой, А журавлей относит ветер в даль… Я полон дум о юности весёлой, Но ничего в прошедшем мне не жаль.
Не жаль мне лет, растраченных напрасно, Не жаль души сиреневую цветь. В саду горит костёр рябины красной, Но никого не может он согреть.
Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадёт трава. Как дерево роняет тихо листья, Так я роняю грустные слова.
И если время, ветром разметая, Сгребёт их все в один ненужный ком... Скажите так... что роща золотая Отговорила милым языком.