Под этим именем хотел видеть свои стихи в печати Сергей Александрович Козерюк (по отчиму Штейн), легендарный политзек, учёный, прозаик, которого многие знали под другим псевдонимом – Сергей Снегов. Сын большевика-подпольщика, родился в Одессе. Без документов о гимназическом образовании (исключён за драку с преподавателем: вступился за одноклассницу) сумел, обнаружив редкие способности, поступить в местный физмат; будучи студентом физфака, специальным приказом Наркомпроса Украины назначается доцентом кафедры философии этого же вуза… С 1932 года — инженер завода «Пирометр» в Ленинграде. В 1936-м арестован: «организация контрреволюционного заговора». Полгода на Лубянке, ещё столько же в Лефортове и Бутырках. Никакой своей вины не признал, никого не оговорил. Суд (1937 г.) с прокурором Вышинским, 10 лет… «Потянулась цепочка «срочных» тюрем и лагерей — Вологда (1937–1938), Соловки (1938–1939), Норильский ИТЛ* (1939– 1945) с дальнейшим поселением в Норильске-9… до 1954 года, – в общем 18 лет под прессом»**. Одна из работ тех лет физика-поселенца Снегова посвящена производству тяжёлой воды. Реабилитирован в 1957-м. Навсегда поселился в Калининграде. Смог опубликовать несколько книг (в том числе научно-фантастический роман «Люди как Боги», среди героев которого — физик А. Танев). Его проза переведена на пятнадцать языков. Кавалер ордена «Знак Почёта» (1980). Остаются неопубликованными автобиографические рассказы и романы и около 9 тыс. строк стихотворений этого уникального учёного, философа, поэта. Среди столичной интеллигенции, да и в партийно-комсомольском руководстве слова «старый большевик Снегов» были знаком опасного феномена. В Калининграде именем Сергея Снегова назван бульвар и на доме, где жил, установлена мемориальная доска. В XXI веке вышли три книги А. Танева (2003, 2007, 2010).
______________________________________ * Исправительно-трудовой лагерь. ** Из пояснения автора к сборнику стихов «Явь и видения».
* * * О, эта жаркая слепая глубина Просторов, распростёртых надо мною! О, этих трав, поникнувших от зноя, Горячая, сухая тишина!
И этот голос камышовых волн Средь паутин, повиснувших, как шторы! И это солнце, как усталый вол В пустом, простёртом надо мной просторе.
Соловки, кремль, камера № 254
* * * Оплывший дёрн и безпросветный дождь, Тоскливый лист изглоданной морошки, Замшелых валунов тугая дрожь Да сухарей несъеденные крошки.
И низкие до боли небеса, Бредущие понуро над бараком, И вековые карлики-леса, Распластанные жалко по оврагам.
Я знал тебя, земля, как знал жену, Читал тебя меж строк, как книгу друга, И даже здесь тебя не прокляну, Зажав зубами лагерную ругань.
На отдыхе ложусь на мокрый дёрн Обнять тебя, погладить и потрогать, Тобою упоён, тобою чёрн, Твоею нищей красотой растроган.
Норильлаг
ПРИЗНАНИЕ
Начинается строгий суд. Признавайся. Тебя не спасут.
Ночь безжалостна и свежа, День у следователя в плену. Что имелось и где держал – Покажи, не скрывай вину.
Всё имелось: любовь, жена, Уголок в мещанском раю, Дочь, мечты, две стопки стихов, Ночь, бредущая как в бреду, День в трудах — да ещё в саду Шорох трав и листвы глухой.
И вина есть: любил весну, Осень, лето, сухой ковыль, Лес мятущийся, ветер, пыль И народ свой, свою страну.
Так суди же меня скорей Без открытых для всех дверей И без жалости. Не должна Жалость быть в превратном уме – Так огромна моя вина, Так безмерно, что я имел!
* * * ...Я изнурён тобой, как солнцем, лезущим выше и выше, как этими листьями, что нагреваются и пылят... Краснея, ты поправляешь платье. Роди мне девочку, слышишь! Она мне напомнит потом этот счастливый взгляд.
* * * Так умерла ты, нежная моя. Бледнела, опадала — и погасла. Как опадает жёлтая хвоя, Как гаснет фитилёк, лишённый масла.
Ушла. Невозвратимо. Ничего. Всё ничего, родная. Я спокоен. Я помню всё. Наш выбор нас достоин. Живущим — смерть. Умершим — рождество.
* * * В саду шум листьев стал и глух, и краток – Последний срок из жизни. Шелестя, Багровыми и жёлтыми блестя Огнями в темноте аллей и грядок, Они кружатся, падают, летят И покрывают всё — скамью и плечи, И шепелявой приглушённой речью, Сумбурной речью что-то говорят, Когда я мну и шевелю ногою Их кучи ржавые. Теперь мой час! Земля передо мной почти нагою, Почти уснув, темна и горяча, Лежит. Она моя. Моя до боли. Прекрасен мир! Как счастлив я, что мог Всё видеть в нём, всё знать в нём в полной воле – Как будто я не человек, а Бог.
* * *
Нет, я ещё не умер! Я живу И буду жить звезде моей навстречу, Пока я эту грязную траву Ещё ногой усталою увечу; Пока я звону тёмного ручья Ещё всем телом, всей душой внимаю; Пока я голос камня понимаю, Как друга речь, как песню б понял я; Пока столбы гудят и ноет грудь, И воздух полон медленного снега, И ночью светит мне мой скорбный путь Холодная торжественная Вега.