Анна Александровна Баркова родилась в городе Иваново-Вознесенске. Училась в частной гимназии М. Крамаревской, где работал сторожем отец, и очень выделялась одарённостью. Первая публикация в шестнадцать лет, в газете «Рабочий край», после чего до 1922 года состояла в поэтическом объединении при этой газете. Приехавший в Иваново А. Луначарский, высоко оценивший стихи А. Барковой, перевёл её в Москву, где она стала его личным секретарём, поселилась в кремлёвской квартире наркома просвещения и опубликовала сборник стихов «Женщина» с предисловием Луначарского — свою первую и единственную при жизни книгу. Позже М. И. Ульянова поможет устроиться А. Барковой на работу в газету «Правда».
В декабре 1934 года по доносу «за неосторожные высказывания» по поводу убийства Кирова арестована и по ст. 58 (контрреволюционная агитация) осуждена на пять лет лагерей, которые отбывала в Караганде. Вернулась с астмой. С 1939 по 1947 год жила в Калуге, зарабатывая на жизнь то уборщицей в школе, то сторожем, бухгалтером, дворником. Очень много писала, особенно прозу. В 1947 году новый донос, новый арест и десять лет лагерей в Инте (Абезь). Вышла в 1956-м и, едва успев получить две справки о реабилитации к осени 1957-го, снова была арестована и по той же 58-й статье приговорена ещё к десяти годам… Прошла цепочку лагерей в Кемеровской области, в Иркутской, в Тайшете, Мордовии…
С помощью друзей, при вмешательстве К. Федина и А. Твардовского, вышла на свободу на два года раньше. Затем получила свидетельство о полной реабилитации, жильё в Москве (Суворовский бульвар, д. 12, кв. 43 — в коммуналке) и 75 рублей пенсии. До последних дней писала стихи, не делая попыток войти в официальную «литературную жизнь». Умирала в больнице, в мучениях (рак горла), путая больничную палату с тюремной камерой. Перед самым концом попросила, чтоб хоронили по православному обряду.
В 1990 году в Иванове увидел свет сборник стихов А. А. Барковой «Возвращение», в 1992-м Ивановский университет подготовил том «А. Баркова. Избранное. Из гулаговского архива», где кроме стихов — проза, дневники, материалы следственных дел. И в этом же году в Москве в серии «Поэты — узники Гулага» была издана небольшая книга стихов А. Барковой «Герои нашего времени». Строчкой из её стихов «Средь других имён» названа потрясающая своим содержанием антология стихотворений, написанных в тюрьмах и лагерях, которую собрал В. Б. Муравьёв.
ГУБИТЕЛЬНЫЙ ЦВЕТОК
Я, женщина, — твёрдый воин.
А в сердце вырос цветок.
Он душист, нежен и строен,
Но, право, очень жесток.
Испортил он мне полжизни,
Его бы выдернуть прочь,
Да ведь кровь из сердца брызнет,
И никто не сможет помочь.
В сердце средь битвы мучительной
Я слышу острый толчок.
Это цветок губительный
Глубже пророс на вершок.
Что делать с цветком, я не знаю.
Как хочешь решать изволь.
Растёт он — сердце терзает,
А вырвать — ведь та же боль.
Я — женщина, твёрдый воин,
А попала цветку во власть.
Кем всё это подстроено,
Откуда эта напасть?
<1921>
ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
Героям нашего времени
Не двадцать, не тридцать лет.
Тем не выдержать нашего времени,
Нет!
Мы герои, веку ровесники,
Совпадают у нас шаги.
Мы и жертвы, и провозвестники,
И союзники, и враги.
Ворожили мы вместе с Блоком,
Занимались высоким трудом.
Золотистый хранили локон
И ходили в публичный дом.
Разрывали с народом узы
И к народу шли в должники.
Надевали толстовские блузы,
Вслед за Горьким брели в босяки.
Мы испробовали нагайки
Староверских казацких полков
И тюремные грызли пайки
У расчётливых большевиков.
Трепетали, завидя ромбы
И петлиц малиновый цвет,
От немецкой прятались бомбы,
На допросах твердили «нет».
Мы всё видели, так мы выжили,
Биты, стреляны, закалены,
Нашей родины злой и униженной
Злые дочери и сыны.
В БАРАКЕ
Я не сплю. Заревели бураны
С неизвестной, забытой поры,
А цветные шатры Тамерлана
Там, в степях...
И костры, костры.
Возвратиться б монгольской царицей
В глубину пролетевших веков.
Привязала б к хвосту кобылицы
Я любимых своих и врагов.
Поразила бы местью дикарской
Я тебя, завоёванный мир,
Побеждённым в шатре своём царском
Я устроила б варварский пир.
А потом бы в одном из сражений,
Из неслыханных оргийных сеч,
В неизбежный момент пораженья
Я упала б на собственный меч.
Что, скажите, мне в этом толку,
Что я женщина и поэт?
Я взираю тоскующим волком
В глубину пролетевших лет.
И сгораю от жадности странной
И от странной, от дикой тоски.
А шатры и костры Тамерлана
От меня далеки, далеки.
1935,
Караганда
* * *
Не сосчитать безчисленных утрат,
Но лишь одну хочу вернуть назад.
Утраты на закате наших дней
Тем горше, чем поздней.
И улыбается моё перо:
Как это больно всё и как старо.
Какою древностью живут сердца…
И нашим чувствам ветхим нет конца.
1955
* * *
Загон для человеческой скотины.
Сюда вошёл — не торопись назад.
Здесь комнат нет. Убогие кабины.
На нарах брюки. На плечах — бушлат.
И воровская судорога встречи,
Случайной встречи, где-то там, в сенях.
Без слова, без любви.
К чему здесь речи?
Осудит лишь скопец или монах.
На вахте есть кабина для свиданий,
С циничной шуткой ставят там кровать;
Здесь арестантке, бедному созданью,
Позволено с законным мужем спать.
Страна святого пафоса и стройки,
Возможно ли страшней и проще пасть —
Возможно ли на этой подлой койке
Растлить навек супружескую страсть
Под хохот, улюлюканье и свисты,
По разрешенью злого подлеца...
Нет, лучше, лучше откровенный выстрел,
Так честно пробивающий сердца.
1955
Я
Голос хриплый и грубый —
Ни сладко шептать, ни петь.
Немножко синие губы,
Морщин причудливых сеть.
А тело? Кожа да кости,
Прижмусь — могу ушибить,
А всё же: сомненья бросьте,
Всё это можно любить.
Как любят острую водку:
Противно, но жжёт огнём,
Сжигает мозги и глотку —
И делает смерда царём.
Как любят корку гнилую
В голодный чудовищный год, —
Так любят меня — и целуют
Мой синий и чёрствый рот.
1954
* * *
Смотрю на жизнь с недоуменьем,
С наивной жадностью детей,
Приглядываясь к пёстрой смене
Людей, событий и страстей.
И я сама, актёр-любитель,
Игрою своего лица
Любуюсь, как привычный зритель,
Не забываясь до конца.
И ощущаю я порою
Всю нереальность наших мук.
Наверно, даже смерть героя —
Удачный театральный трюк.
И в грозном торжестве победы
Я чувствую, лукавый раб,
Что победитель будет предан,
Что он устал и очень слаб.
И на кровавую потеху,
На важность нашей суеты
Смотрю с жестоким детским смехом
С моей пустынной высоты.
1950
* * *
Больно? Но ведь это было, было,
И утихло, и давно прошло.
И об этой боли я забыла,
И любовь песками занесло.
Я о прошлом часто с осужденьем
Говорю небрежные слова.
Память об угасшем наслажденье,
Как осенний палый лист, мертва.
И о людях, подаривших горе,
Горе, а не радость мне в ответ,
Вспоминаю, как о страшном вздоре,
Недостойном скорби многих лет.
Не грустя, с холодною улыбкой
Вспоминаю давние года.
Что там в них? Любовь или ошибка?
Всё прошло без явного следа.
Вспоминаю и плечами пожимаю
В холоде душевной немоты.
Почему же вновь, душа немая,
О любви заговорила ты?
10 июля 1954
* * *
Как дух наш горестный живуч,
А сердце жадное лукаво!
Поэзии звенящий ключ
Пробьётся в глубине канавы.
В каком-то нищенском краю
Цинги, болот, оград колючих
Люблю и о любви пою
Одну из песен самых лучших.
1955
Постскриптум_________________________________________________
Из воспоминаний об А. А. Барковой*
Иваново-Вознесенск, 1921 год. А. Баркова отвечает на вопросы писательской анкеты. Один из вопросов: «Какую обстановку считаете благотворной для своей литературной работы?»
Ответ: «Быть свободной от всех «технических» работ, быть мало-мальски обезпеченной. А может быть, лучшая обстановка — каторга».
пробел
В 1935 году из лагеря она пишет наркому НКВД письмо с просьбой расстрелять её. На письме резолюция Ягоды: «Не засылайте далеко».
пробел
Зинаида Гавриловна Степанищева, давняя и верная подруга А. А. Барковой, высказывая восторженное отношение к её стихотворениям, однажды добавила, мол, не хуже, чем у Ахматовой.
— Это для меня не комплимент, — усмехнулась Баркова.
______________________________________________
* Из книги Л. Таганова «Прости мою ночную душу». Иваново, 1993.
В декабре 1934 года по доносу «за неосторожные высказывания» по поводу убийства Кирова арестована и по ст. 58 (контрреволюционная агитация) осуждена на пять лет лагерей, которые отбывала в Караганде. Вернулась с астмой. С 1939 по 1947 год жила в Калуге, зарабатывая на жизнь то уборщицей в школе, то сторожем, бухгалтером, дворником. Очень много писала, особенно прозу. В 1947 году новый донос, новый арест и десять лет лагерей в Инте (Абезь). Вышла в 1956-м и, едва успев получить две справки о реабилитации к осени 1957-го, снова была арестована и по той же 58-й статье приговорена ещё к десяти годам… Прошла цепочку лагерей в Кемеровской области, в Иркутской, в Тайшете, Мордовии…
С помощью друзей, при вмешательстве К. Федина и А. Твардовского, вышла на свободу на два года раньше. Затем получила свидетельство о полной реабилитации, жильё в Москве (Суворовский бульвар, д. 12, кв. 43 — в коммуналке) и 75 рублей пенсии. До последних дней писала стихи, не делая попыток войти в официальную «литературную жизнь». Умирала в больнице, в мучениях (рак горла), путая больничную палату с тюремной камерой. Перед самым концом попросила, чтоб хоронили по православному обряду.
В 1990 году в Иванове увидел свет сборник стихов А. А. Барковой «Возвращение», в 1992-м Ивановский университет подготовил том «А. Баркова. Избранное. Из гулаговского архива», где кроме стихов — проза, дневники, материалы следственных дел. И в этом же году в Москве в серии «Поэты — узники Гулага» была издана небольшая книга стихов А. Барковой «Герои нашего времени». Строчкой из её стихов «Средь других имён» названа потрясающая своим содержанием антология стихотворений, написанных в тюрьмах и лагерях, которую собрал В. Б. Муравьёв.
ГУБИТЕЛЬНЫЙ ЦВЕТОК
Я, женщина, — твёрдый воин.
А в сердце вырос цветок.
Он душист, нежен и строен,
Но, право, очень жесток.
Испортил он мне полжизни,
Его бы выдернуть прочь,
Да ведь кровь из сердца брызнет,
И никто не сможет помочь.
В сердце средь битвы мучительной
Я слышу острый толчок.
Это цветок губительный
Глубже пророс на вершок.
Что делать с цветком, я не знаю.
Как хочешь решать изволь.
Растёт он — сердце терзает,
А вырвать — ведь та же боль.
Я — женщина, твёрдый воин,
А попала цветку во власть.
Кем всё это подстроено,
Откуда эта напасть?
<1921>
ГЕРОИ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
Героям нашего времени
Не двадцать, не тридцать лет.
Тем не выдержать нашего времени,
Нет!
Мы герои, веку ровесники,
Совпадают у нас шаги.
Мы и жертвы, и провозвестники,
И союзники, и враги.
Ворожили мы вместе с Блоком,
Занимались высоким трудом.
Золотистый хранили локон
И ходили в публичный дом.
Разрывали с народом узы
И к народу шли в должники.
Надевали толстовские блузы,
Вслед за Горьким брели в босяки.
Мы испробовали нагайки
Староверских казацких полков
И тюремные грызли пайки
У расчётливых большевиков.
Трепетали, завидя ромбы
И петлиц малиновый цвет,
От немецкой прятались бомбы,
На допросах твердили «нет».
Мы всё видели, так мы выжили,
Биты, стреляны, закалены,
Нашей родины злой и униженной
Злые дочери и сыны.
В БАРАКЕ
Я не сплю. Заревели бураны
С неизвестной, забытой поры,
А цветные шатры Тамерлана
Там, в степях...
И костры, костры.
Возвратиться б монгольской царицей
В глубину пролетевших веков.
Привязала б к хвосту кобылицы
Я любимых своих и врагов.
Поразила бы местью дикарской
Я тебя, завоёванный мир,
Побеждённым в шатре своём царском
Я устроила б варварский пир.
А потом бы в одном из сражений,
Из неслыханных оргийных сеч,
В неизбежный момент пораженья
Я упала б на собственный меч.
Что, скажите, мне в этом толку,
Что я женщина и поэт?
Я взираю тоскующим волком
В глубину пролетевших лет.
И сгораю от жадности странной
И от странной, от дикой тоски.
А шатры и костры Тамерлана
От меня далеки, далеки.
1935,
Караганда
* * *
Не сосчитать безчисленных утрат,
Но лишь одну хочу вернуть назад.
Утраты на закате наших дней
Тем горше, чем поздней.
И улыбается моё перо:
Как это больно всё и как старо.
Какою древностью живут сердца…
И нашим чувствам ветхим нет конца.
1955
* * *
Загон для человеческой скотины.
Сюда вошёл — не торопись назад.
Здесь комнат нет. Убогие кабины.
На нарах брюки. На плечах — бушлат.
И воровская судорога встречи,
Случайной встречи, где-то там, в сенях.
Без слова, без любви.
К чему здесь речи?
Осудит лишь скопец или монах.
На вахте есть кабина для свиданий,
С циничной шуткой ставят там кровать;
Здесь арестантке, бедному созданью,
Позволено с законным мужем спать.
Страна святого пафоса и стройки,
Возможно ли страшней и проще пасть —
Возможно ли на этой подлой койке
Растлить навек супружескую страсть
Под хохот, улюлюканье и свисты,
По разрешенью злого подлеца...
Нет, лучше, лучше откровенный выстрел,
Так честно пробивающий сердца.
1955
Я
Голос хриплый и грубый —
Ни сладко шептать, ни петь.
Немножко синие губы,
Морщин причудливых сеть.
А тело? Кожа да кости,
Прижмусь — могу ушибить,
А всё же: сомненья бросьте,
Всё это можно любить.
Как любят острую водку:
Противно, но жжёт огнём,
Сжигает мозги и глотку —
И делает смерда царём.
Как любят корку гнилую
В голодный чудовищный год, —
Так любят меня — и целуют
Мой синий и чёрствый рот.
1954
* * *
Смотрю на жизнь с недоуменьем,
С наивной жадностью детей,
Приглядываясь к пёстрой смене
Людей, событий и страстей.
И я сама, актёр-любитель,
Игрою своего лица
Любуюсь, как привычный зритель,
Не забываясь до конца.
И ощущаю я порою
Всю нереальность наших мук.
Наверно, даже смерть героя —
Удачный театральный трюк.
И в грозном торжестве победы
Я чувствую, лукавый раб,
Что победитель будет предан,
Что он устал и очень слаб.
И на кровавую потеху,
На важность нашей суеты
Смотрю с жестоким детским смехом
С моей пустынной высоты.
1950
* * *
Больно? Но ведь это было, было,
И утихло, и давно прошло.
И об этой боли я забыла,
И любовь песками занесло.
Я о прошлом часто с осужденьем
Говорю небрежные слова.
Память об угасшем наслажденье,
Как осенний палый лист, мертва.
И о людях, подаривших горе,
Горе, а не радость мне в ответ,
Вспоминаю, как о страшном вздоре,
Недостойном скорби многих лет.
Не грустя, с холодною улыбкой
Вспоминаю давние года.
Что там в них? Любовь или ошибка?
Всё прошло без явного следа.
Вспоминаю и плечами пожимаю
В холоде душевной немоты.
Почему же вновь, душа немая,
О любви заговорила ты?
10 июля 1954
* * *
Как дух наш горестный живуч,
А сердце жадное лукаво!
Поэзии звенящий ключ
Пробьётся в глубине канавы.
В каком-то нищенском краю
Цинги, болот, оград колючих
Люблю и о любви пою
Одну из песен самых лучших.
1955
Постскриптум_________________________________________________
Из воспоминаний об А. А. Барковой*
Иваново-Вознесенск, 1921 год. А. Баркова отвечает на вопросы писательской анкеты. Один из вопросов: «Какую обстановку считаете благотворной для своей литературной работы?»
Ответ: «Быть свободной от всех «технических» работ, быть мало-мальски обезпеченной. А может быть, лучшая обстановка — каторга».
пробел
В 1935 году из лагеря она пишет наркому НКВД письмо с просьбой расстрелять её. На письме резолюция Ягоды: «Не засылайте далеко».
пробел
Зинаида Гавриловна Степанищева, давняя и верная подруга А. А. Барковой, высказывая восторженное отношение к её стихотворениям, однажды добавила, мол, не хуже, чем у Ахматовой.
— Это для меня не комплимент, — усмехнулась Баркова.
______________________________________________
* Из книги Л. Таганова «Прости мою ночную душу». Иваново, 1993.