Сын московского врача (впоследствии погибшего в СЛОНе). Занимался электротехникой, интересовался идеями Л.Толстого. В 1931 году, как член подмосковной коммуны толстовцев, переехал в Сибирь, под Новокузнецк, – занимался сельским хозяйством, преподавал в школе, писал стихи. За принадлежность к этой общине был арестован и с 1937 по 1940 год сидел в следственной тюрьме, а затем 8 лет в Мариинских лагерях. Умер Гюнтер Густавович Тюрк в Бийске, где отбывал ссылку. Его тюремные стихи выучили наизусть и вынесли на волю друзья – Д. Моргачёв и Д. Пащенко. В 1997 году издана книга «Тебе, моя звезда» (Новосибирск); в 2016-м – «Письма другу» (Москва).
* * *
Ветер волнует ковыль,* Грустное время пророчит, Кружит взметённую пыль, Дать ей покоя не хочет.
Что-то и я загрустил… Вспомнил о близких – о дальних! – Память, – стучусь я, – впусти, Я твой смиренный печальник.
Сколько для вражьих сердец Отлито пуль молодецких... Где ты закопан, отец, На островах Соловецких?
Надо судьбу принимать – Так уж от века ведётся. Тщетно ждала тебя мать, Да и меня не дождётся.
Вот и томится с утра Сердце сиротской тоскою. Нас разделяет, сестра, Горькое море людское.
Ждали вы, мать и сестра, Мужа, и сына, и брата... Кружится пепел костра, Дым улетел без возврата.
Там, где цинготной десной Грыз я искрящийся трепел, Пыль на дороге степной. Это души моей пепел.
________________________ *На стихи написана музыка А. Васиным-Макаровым.
* * *
Мои одинокие боли В безмолвных стенах затая, Подруга ты мне поневоле, Тюремная клетка моя.
Ты днём наполняешься глухо, Как шорохом крови из тьмы, Едва уловимою слухом Размеренной жизнью тюрьмы.
С подъёма, ещё до рассвета, И до окончания дня, Как юная муза поэта, Ты не отпускаешь меня.
Ты слышишь мольбы и проклятья, Но, грубостью не смущена, Лишь крепче сжимаешь объятья, Прощая мне всё, как жена.
А ночью, когда в исступленье Рыдаю, не выдержав, я, Как нянечка – выздоровленья, Ты ждёшь моего забытья.
С мечтами, как стая снежинок, С тоскою, как злая змея, Твой раб я, твой ревностный инок, Тюремная келья моя.
Но изредка в сумрачной тени Твоей, словно осенью клён, Восторгом немых озарений Бываю я преображён:
Со всем примирён и утешен, Свободен от мук и утрат, Как солнечный зайчик, безгрешен, Как вольная ласточка, рад.
***
Сердце болит… О, как сердце болит! Как воспалившаяся ножевая Тайная рана, не переставая, Сердце болит…
Люди, скажите, зачем – и кому – Это страданье великое нужно? Окна в решётках и каменный ужас Камеры… Непостижимо уму!
Не оттого ли, что были всегда Авеля дети и Каина дети, Ложь и насилие были на свете, Боль и безсилие, зло и вражда?
Каина дети, я вас узнаю, Рыцари братоубийственной злобы, Жизнь на планете растлившие, чтобы Мир переделать во славу свою!
Ясен ответ. Но и ясен мой путь: Сердце моё из винтовки прострелят. Милая, плачь в одинокой постели! Ясен мой путь.
***
Хоть и давят тюремные стены, Хоть я в клетку, как зверь, заключён, От кошмара безумного плена Я волшебной мечтой отвлечён.
Я утешен чудесной мечтою О единстве всего бытия, Я избавлен молитвой простою От всегдашней тоски и нытья.
Бог таинственный! Мир безпредельный! Жизнь как море любви и тревог! Вашей песни – тончайшей, свирельной – До конца я постигнуть не мог.
Но внимать этой музыке страстной Каждодневно стремился мой слух, Красотой его стройной и властной Упивался мой творческий дух.
И теперь в тишине заточенья, Облегчённый молитвой, порой Вновь я слышу далёкое пенье, Как пастушью свирель за горой.
***
Пыльный день. Сухой и тусклый вечер. Небосвод от зноя отвердел. Кажется, его и вспомнить нечем, Этот день невольничий без дел.
Но смотри: синеющею тучей Над полуиссохшею рекой Заклубилось облако созвучий Дальнею тревогой и тоской.
Духота сгустилась до предела, Вспыхивают рифмы в тишине, И священный трепет то и дело Звонко пробегает по спине.
Грянь же, гнев Господень, чтобы с треском Раскололся этот небосклеп, Чтобы, оглушённый, я от блеска Красоты и истины ослеп!
Откровеньем душу опали мне И уста горящие мои Ороси твоим чистейшим ливнем, Творческим восторгом напои!
Чтоб потом, когда промчатся годы (Может, ещё выживу – как знать?), Этот день как высший миг свободы На закате мог я вспоминать.