Календарь событий

31 августа 2026 года — день памяти (85 лет) Марины Ивановны ЦВЕТАЕВОЙ (26 сентября 1892 — 31 августа 1941)

Марина Ивановна Цветаева
           Родилась в Москве. Старшая дочь во втором браке И. В. Цветаева, известного филолога, профессора Московского университета. (Мать — из семьи, соединившей обрусевших немцев и поляков, музыкант, училась у А. Рубинштейна.)
           С детства хорошо знала французский и — особенно — немецкий языки, писала стихи. Уехав с матерью в Европу, училась в католических пансионах Лозанны и Фрейбурга. Вернувшись в Москву (после смерти матери) в 1906 году, сменила за пять лет три гимназии — везде ссорилась с преподавателями.
           Внимание к себе привлекла первым же сборником, вышедшим в 1910 году; в 1912-м — следующий, и замужество, и рождение дочери. В 1913-м — сборник «Из двух книг»... Готовила еще два...
           Родив в апреле 1917-го вторую дочь (Ирину), летом одна уехала к Волошину в Коктебель... Вернулась в Москву в канун переворота.
           Перед новой властью растерялась — муж (С. Эфрон) оказался в Белой армии, как быть с детьми — не знала. Её устроили (1918 г.) в Наркомнац, где к зарплате полагался и паёк. Бросает службу.
           «Чтобы как-то прокормить дочерей, отдала их в Кунцевский детский приют», — пишет М. Семибратова. Младшая дочь там и умерла... Сочиняет стихи, которые составят позже книгу «Лебединый стан».
           В 1922 году уезжает с дочерью в Европу, где встречается с мужем, впоследствии агентом НКВД (деятели эмиграции отнеслись к этому соответствующим образом)... Родила сына Георгия.
           В 1937-м вернулись в СССР С. Эфрон (расстрелян в октябре 1941 г.) и дочь (попала в лагерь). Через два года вернулась и сама Марина Ивановна.
           Будучи не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о сыне, повесилась в Елабуге.
           «Вся моя жизнь — роман с собственной душой...».
           Как всем известно, в Москве существует музей М. Цветаевой.


* * *

Словно тёплая слеза —
Капля капнула в глаза.
Там, в небесной вышине,
Кто-то плачет обо мне.

Июнь 1920


* * *

Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.

Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это – сплав

Вдохновений и сухожилий…
Не рассóрили – рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас как орлов-

Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили – растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас как сирот.

Который уж, ну который – март?!
Разбили нас – как колоду карт!

24 марта 1925


ГЛАЗА

Привычные к степям — глаза,
Привычные к слезам — глаза,
Зелёные — солёные —
Крестьянские глаза!

Была бы бабою простой —
Всегда б платили за постой —
Всё эти же — весёлые —
Зелёные глаза.

Была бы бабою простой —
От солнца б застилась рукой,
Качала бы — молчала бы, —
Потупивши глаза.

Шёл мимо паренёк с лотком...
Спят под монашеским платком
Смиренные — степенные —
Крестьянские глаза.

Привычные к степям — глаза,
Привычные к слезам — глаза.
Что видели — не выдадут
Крестьянские глаза!

9.09.1918


* * *

Два солнца стынут, — о Господи, пощади! —
Одно — на небе, другое — в моей груди.
Как эти солнца, — прощу ли себе сама? —
Как эти солнца сводили меня с ума!

И оба стынут — не больно от их лучей!
И то остынет первым, что горячей.

6 октября 1915


* * *

Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
— Не жалейте! Всё сбылось,
Всё в груди слилось и спелось.

Спелось — как вся даль слилась
В стонущей трубе окрайны.
Господи! Душа сбылась –
Умысел твой самый тайный.


Постскриптум____________________________________________________

Из автобиографической прозы М. Цветаевой

МАТЬ И МУЗЫКА

(фрагменты)


           Когда вместо желанного, предрешённого, почти приказанного сына Александра родилась только всего я, мать, самолюбиво проглотив вздох, сказала: «По крайней мере, будет музыкантша».

           Когда, два года спустя после Александра — меня, родилась заведомый Кирилл — Ася, мать, за один раз приученная, сказала: «Ну что ж, будет вторая музыкантша».

           Знала ли мать (обо мне — поэте)? Нет, она шла va banque, ставила на неизвестное, на себя — тайную, на себя — дальше, на несбывшегося сына Александра, который не мог всего не мочь.

           — Нет, ты не любишь музыку! — сердилась мать (именно сердцем — сердилась!) в ответ на мой безстыдно-откровенный блаженный, после двухчасового сидения, прыжок с табурета. — Нет, ты музыку — не любишь!
           Хорошо ей было, ей, которая на рояле могла всё, ей, на клавиатуру сходившей, как лебедь на воду, ей, на моей памяти в три урока научившейся на гитаре и игравшей на ней концертные вещи.

           Последнее — смертное. Июнь 1906 года. До Москвы не доехали, остановились на станции «Тарусская». Всю дорогу из Ялты в Тарусу мать переносили.

           Последние её слова, в той, свежего соснового тёсу, затемнённой тем самым жасмином пристройке, были:
           — Мне жалко только музыки и солнца.

1934



ЧЁРТ

(фрагменты)


           Бог для меня был — страх.
           Ничего, ничего, кроме самой мёртвой, холодной, как лёд, и белой, как снег, скуки, я за всё моё младенчество в церкви не ощутила. Ничего, кроме тоскливого желания: когда же кончится? и безнадёжного сознания: никогда. Это было ещё хуже симфонических концертов в Большом зале Консерватории.

           Бог был — чужой, Чёрт — родной. Бог был — холод, Чёрт — жар. И никто из них не был добр. И никто — зол. Только одного я любила, другого — нет: одного знала, а другого — нет. Один меня любил и знал, а другой — нет. Одного мне — тасканьями в церковь, стояньями в церкви, паникадилом, от сна в глазах двоящимся: расходящимся и вновь сходящимся — Ааронами и фараонами и всей славянской невнятицей — навязывали, одного меня — заставляли, а другой — сам, и никто не знал.

           Но ангелов я любила: одного, голубого, на жарко-золотой, прямо — горящей бумаге, прямо — трещавшей от сдерживаемого огня.