Родилась в Москве. Старшая дочь во втором браке И. В. Цветаева, известного филолога, профессора Московского университета. (Мать — из семьи, соединившей обрусевших немцев и поляков, музыкант, училась у А. Рубинштейна.)
С детства хорошо знала французский и — особенно — немецкий языки, писала стихи. Уехав с матерью в Европу, училась в католических пансионах Лозанны и Фрейбурга. Вернувшись в Москву (после смерти матери) в 1906 году, сменила за пять лет три гимназии — везде ссорилась с преподавателями.
Внимание к себе привлекла первым же сборником, вышедшим в 1910 году; в 1912-м — следующий, и замужество, и рождение дочери. В 1913-м — сборник «Из двух книг»... Готовила еще два...
Родив в апреле 1917-го вторую дочь (Ирину), летом одна уехала к Волошину в Коктебель... Вернулась в Москву в канун переворота.
Перед новой властью растерялась — муж (С. Эфрон) оказался в Белой армии, как быть с детьми — не знала. Её устроили (1918 г.) в Наркомнац, где к зарплате полагался и паёк. Бросает службу.
«Чтобы как-то прокормить дочерей, отдала их в Кунцевский детский приют», — пишет М. Семибратова. Младшая дочь там и умерла... Сочиняет стихи, которые составят позже книгу «Лебединый стан».
В 1922 году уезжает с дочерью в Европу, где встречается с мужем, впоследствии агентом НКВД (деятели эмиграции отнеслись к этому соответствующим образом)... Родила сына Георгия.
В 1937-м вернулись в СССР С. Эфрон (расстрелян в октябре 1941 г.) и дочь (попала в лагерь). Через два года вернулась и сама Марина Ивановна.
Будучи не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о сыне, повесилась в Елабуге.
«Вся моя жизнь — роман с собственной душой...».
Как всем известно, в Москве существует музей М. Цветаевой.
* * *
Словно тёплая слеза —
Капля капнула в глаза.
Там, в небесной вышине,
Кто-то плачет обо мне.
Июнь 1920
* * *
Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это – сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассóрили – рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас как орлов-
Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили – растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас как сирот.
Который уж, ну который – март?!
Разбили нас – как колоду карт!
24 марта 1925
ГЛАЗА
Привычные к степям — глаза,
Привычные к слезам — глаза,
Зелёные — солёные —
Крестьянские глаза!
Была бы бабою простой —
Всегда б платили за постой —
Всё эти же — весёлые —
Зелёные глаза.
Была бы бабою простой —
От солнца б застилась рукой,
Качала бы — молчала бы, —
Потупивши глаза.
Шёл мимо паренёк с лотком...
Спят под монашеским платком
Смиренные — степенные —
Крестьянские глаза.
Привычные к степям — глаза,
Привычные к слезам — глаза.
Что видели — не выдадут
Крестьянские глаза!
9.09.1918
* * *
Два солнца стынут, — о Господи, пощади! —
Одно — на небе, другое — в моей груди.
Как эти солнца, — прощу ли себе сама? —
Как эти солнца сводили меня с ума!
И оба стынут — не больно от их лучей!
И то остынет первым, что горячей.
6 октября 1915
* * *
Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
— Не жалейте! Всё сбылось,
Всё в груди слилось и спелось.
Спелось — как вся даль слилась
В стонущей трубе окрайны.
Господи! Душа сбылась –
Умысел твой самый тайный.
Постскриптум____________________________________________________
Из автобиографической прозы М. Цветаевой
Когда вместо желанного, предрешённого, почти приказанного сына Александра родилась только всего я, мать, самолюбиво проглотив вздох, сказала: «По крайней мере, будет музыкантша».
Когда, два года спустя после Александра — меня, родилась заведомый Кирилл — Ася, мать, за один раз приученная, сказала: «Ну что ж, будет вторая музыкантша».
Знала ли мать (обо мне — поэте)? Нет, она шла va banque, ставила на неизвестное, на себя — тайную, на себя — дальше, на несбывшегося сына Александра, который не мог всего не мочь.
— Нет, ты не любишь музыку! — сердилась мать (именно сердцем — сердилась!) в ответ на мой безстыдно-откровенный блаженный, после двухчасового сидения, прыжок с табурета. — Нет, ты музыку — не любишь!
Хорошо ей было, ей, которая на рояле могла всё, ей, на клавиатуру сходившей, как лебедь на воду, ей, на моей памяти в три урока научившейся на гитаре и игравшей на ней концертные вещи.
Последнее — смертное. Июнь 1906 года. До Москвы не доехали, остановились на станции «Тарусская». Всю дорогу из Ялты в Тарусу мать переносили.
Последние её слова, в той, свежего соснового тёсу, затемнённой тем самым жасмином пристройке, были:
— Мне жалко только музыки и солнца.
Бог для меня был — страх.
Ничего, ничего, кроме самой мёртвой, холодной, как лёд, и белой, как снег, скуки, я за всё моё младенчество в церкви не ощутила. Ничего, кроме тоскливого желания: когда же кончится? и безнадёжного сознания: никогда. Это было ещё хуже симфонических концертов в Большом зале Консерватории.
Бог был — чужой, Чёрт — родной. Бог был — холод, Чёрт — жар. И никто из них не был добр. И никто — зол. Только одного я любила, другого — нет: одного знала, а другого — нет. Один меня любил и знал, а другой — нет. Одного мне — тасканьями в церковь, стояньями в церкви, паникадилом, от сна в глазах двоящимся: расходящимся и вновь сходящимся — Ааронами и фараонами и всей славянской невнятицей — навязывали, одного меня — заставляли, а другой — сам, и никто не знал.
Но ангелов я любила: одного, голубого, на жарко-золотой, прямо — горящей бумаге, прямо — трещавшей от сдерживаемого огня.
С детства хорошо знала французский и — особенно — немецкий языки, писала стихи. Уехав с матерью в Европу, училась в католических пансионах Лозанны и Фрейбурга. Вернувшись в Москву (после смерти матери) в 1906 году, сменила за пять лет три гимназии — везде ссорилась с преподавателями.
Внимание к себе привлекла первым же сборником, вышедшим в 1910 году; в 1912-м — следующий, и замужество, и рождение дочери. В 1913-м — сборник «Из двух книг»... Готовила еще два...
Родив в апреле 1917-го вторую дочь (Ирину), летом одна уехала к Волошину в Коктебель... Вернулась в Москву в канун переворота.
Перед новой властью растерялась — муж (С. Эфрон) оказался в Белой армии, как быть с детьми — не знала. Её устроили (1918 г.) в Наркомнац, где к зарплате полагался и паёк. Бросает службу.
«Чтобы как-то прокормить дочерей, отдала их в Кунцевский детский приют», — пишет М. Семибратова. Младшая дочь там и умерла... Сочиняет стихи, которые составят позже книгу «Лебединый стан».
В 1922 году уезжает с дочерью в Европу, где встречается с мужем, впоследствии агентом НКВД (деятели эмиграции отнеслись к этому соответствующим образом)... Родила сына Георгия.
В 1937-м вернулись в СССР С. Эфрон (расстрелян в октябре 1941 г.) и дочь (попала в лагерь). Через два года вернулась и сама Марина Ивановна.
Будучи не в состоянии позаботиться ни о себе, ни о сыне, повесилась в Елабуге.
«Вся моя жизнь — роман с собственной душой...».
Как всем известно, в Москве существует музей М. Цветаевой.
* * *
Словно тёплая слеза —
Капля капнула в глаза.
Там, в небесной вышине,
Кто-то плачет обо мне.
Июнь 1920
* * *
Рас-стояние: вёрсты, мили…
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
Рас-стояние: вёрсты, дали…
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это – сплав
Вдохновений и сухожилий…
Не рассóрили – рассори́ли,
Расслоили…
Стена да ров.
Расселили нас как орлов-
Заговорщиков: вёрсты, дали…
Не расстроили – растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас как сирот.
Который уж, ну который – март?!
Разбили нас – как колоду карт!
24 марта 1925
ГЛАЗА
Привычные к степям — глаза,
Привычные к слезам — глаза,
Зелёные — солёные —
Крестьянские глаза!
Была бы бабою простой —
Всегда б платили за постой —
Всё эти же — весёлые —
Зелёные глаза.
Была бы бабою простой —
От солнца б застилась рукой,
Качала бы — молчала бы, —
Потупивши глаза.
Шёл мимо паренёк с лотком...
Спят под монашеским платком
Смиренные — степенные —
Крестьянские глаза.
Привычные к степям — глаза,
Привычные к слезам — глаза.
Что видели — не выдадут
Крестьянские глаза!
9.09.1918
* * *
Два солнца стынут, — о Господи, пощади! —
Одно — на небе, другое — в моей груди.
Как эти солнца, — прощу ли себе сама? —
Как эти солнца сводили меня с ума!
И оба стынут — не больно от их лучей!
И то остынет первым, что горячей.
6 октября 1915
* * *
Золото моих волос
Тихо переходит в седость.
— Не жалейте! Всё сбылось,
Всё в груди слилось и спелось.
Спелось — как вся даль слилась
В стонущей трубе окрайны.
Господи! Душа сбылась –
Умысел твой самый тайный.
Постскриптум____________________________________________________
Из автобиографической прозы М. Цветаевой
МАТЬ И МУЗЫКА
(фрагменты)
Когда вместо желанного, предрешённого, почти приказанного сына Александра родилась только всего я, мать, самолюбиво проглотив вздох, сказала: «По крайней мере, будет музыкантша».
Когда, два года спустя после Александра — меня, родилась заведомый Кирилл — Ася, мать, за один раз приученная, сказала: «Ну что ж, будет вторая музыкантша».
Знала ли мать (обо мне — поэте)? Нет, она шла va banque, ставила на неизвестное, на себя — тайную, на себя — дальше, на несбывшегося сына Александра, который не мог всего не мочь.
— Нет, ты не любишь музыку! — сердилась мать (именно сердцем — сердилась!) в ответ на мой безстыдно-откровенный блаженный, после двухчасового сидения, прыжок с табурета. — Нет, ты музыку — не любишь!
Хорошо ей было, ей, которая на рояле могла всё, ей, на клавиатуру сходившей, как лебедь на воду, ей, на моей памяти в три урока научившейся на гитаре и игравшей на ней концертные вещи.
Последнее — смертное. Июнь 1906 года. До Москвы не доехали, остановились на станции «Тарусская». Всю дорогу из Ялты в Тарусу мать переносили.
Последние её слова, в той, свежего соснового тёсу, затемнённой тем самым жасмином пристройке, были:
— Мне жалко только музыки и солнца.
1934
ЧЁРТ
(фрагменты)
Бог для меня был — страх.
Ничего, ничего, кроме самой мёртвой, холодной, как лёд, и белой, как снег, скуки, я за всё моё младенчество в церкви не ощутила. Ничего, кроме тоскливого желания: когда же кончится? и безнадёжного сознания: никогда. Это было ещё хуже симфонических концертов в Большом зале Консерватории.
Бог был — чужой, Чёрт — родной. Бог был — холод, Чёрт — жар. И никто из них не был добр. И никто — зол. Только одного я любила, другого — нет: одного знала, а другого — нет. Один меня любил и знал, а другой — нет. Одного мне — тасканьями в церковь, стояньями в церкви, паникадилом, от сна в глазах двоящимся: расходящимся и вновь сходящимся — Ааронами и фараонами и всей славянской невнятицей — навязывали, одного меня — заставляли, а другой — сам, и никто не знал.
Но ангелов я любила: одного, голубого, на жарко-золотой, прямо — горящей бумаге, прямо — трещавшей от сдерживаемого огня.