Воронежец, сын военного врача. Семьёй кочевали по военным городкам: Фалькинзее, Вердер, Одесса, Евпатория, Воронеж... Дважды учился в Воронежском университете, но курса так и не прошёл; работал в десятках мест, пока — случайно! — не пристроился на почтамте слесарем по ремонту оборудования. На 30 лет...
Печататься начал с 60-х. Выпустил пять книг стихов.
Жил Лев Константинович Коськов в Воронеже.
* * *
Пусть, пока горит огонь,
Молодость резвится:
Алый парус... Красный конь...
Голубая птица...
Пусть живёт среди страстей,
Ярости и мощи...
Ну а мне бы без затей,
Что-нибудь попроще.
Я к таким красотам слеп.
Нынче мне во благо
Ясный полдень, чёрный хлеб,
Белая бумага.
* * *
Серьезён лес полунагой...
О чём-то тенькает синица...
Над деревенскою трубой
Дым нерешительный клубится...
Туман, ленивая вода,
Полёт листа — всё так банально…
Но тем не менее всегда
Неповторимо и печально.
* * *
Раздёрну до отказа занавески, —
Давно люблю я славный этот миг:
Летят поля, мелькают перелески,
Вечерний чай разносит проводник.
Вагон обжит — подушки, одеяла,
Заплакала гитара о былом,
Облупливают яйца, режут сало,
По чемодану хлопают тузом.
А поезд не раздумывая мчится,
О подстаканник звякает стакан,
Над чаем пар воинственно клубится,
И над прудами плавает туман.
Висит луна — немного театрально...
Безмернее и сумрачней поля...
О Боже правый! До чего печальна
И хороша вечерняя земля!
И, подбородок подперев рукою,
Я всё гляжу в густеющую тьму,
Откуда на меня глядит такое,
Что неподвластно воле и уму.
Печататься начал с 60-х. Выпустил пять книг стихов.
Жил Лев Константинович Коськов в Воронеже.
* * *
Пусть, пока горит огонь,
Молодость резвится:
Алый парус... Красный конь...
Голубая птица...
Пусть живёт среди страстей,
Ярости и мощи...
Ну а мне бы без затей,
Что-нибудь попроще.
Я к таким красотам слеп.
Нынче мне во благо
Ясный полдень, чёрный хлеб,
Белая бумага.
* * *
Серьезён лес полунагой...
О чём-то тенькает синица...
Над деревенскою трубой
Дым нерешительный клубится...
Туман, ленивая вода,
Полёт листа — всё так банально…
Но тем не менее всегда
Неповторимо и печально.
* * *
Раздёрну до отказа занавески, —
Давно люблю я славный этот миг:
Летят поля, мелькают перелески,
Вечерний чай разносит проводник.
Вагон обжит — подушки, одеяла,
Заплакала гитара о былом,
Облупливают яйца, режут сало,
По чемодану хлопают тузом.
А поезд не раздумывая мчится,
О подстаканник звякает стакан,
Над чаем пар воинственно клубится,
И над прудами плавает туман.
Висит луна — немного театрально...
Безмернее и сумрачней поля...
О Боже правый! До чего печальна
И хороша вечерняя земля!
И, подбородок подперев рукою,
Я всё гляжу в густеющую тьму,
Откуда на меня глядит такое,
Что неподвластно воле и уму.