Родом из Нижнего Новгорода. Окончив гимназию, уехал в Москву — в университет; учился на историко-филологическом факультете, который оставил, уйдя в Белую армию.
Огромного роста, здоровенный, офицером участвовал в Ледовом походе. Некоторое время перед эмиграцией жил во Владивостоке, где успел опубликовать сборник «Стихи таёжного похода».
С 1923 года и до кончины жил в Харбине, даже не пытаясь наладить бытовую жизнь, — раздетый, разутый, голодный...
А. Несмелов говорил о нём как о талантливом поэте «с душою нежной и глубокой». Другие пишут, что пил горькую.
Леонид Евсеевич Ещин собирался издать второй сборник стихов. Не получилось.
* * *
И опять в безпредельную синь
Побросали домов огоньки,
И опять вековечный аминь
Затянули на крышах коньки.
Флюгера затянули про жуть
Обезсоненных битвой ночей,
Вторя им, синеватая муть
Замерцала огнями ярчей.
Синевы этой бархатней нет,
Я нежнее напева не слышал,
Хоть давно уж стихами испет
По затихнувшим в бархате крышам.
Всё сильней и упорней напев,
Словно плещется в море ладья.
...Лишь закончив кровавый посев,
Запевают такие, как я,
Да и песня моя — не моя.
ГОД В ПОХОДЕ
(Двадцатый год)
Двадцатый год со счётов сброшен,
Ушёл, изломанный, в века...
С трудом был нами он изношен,
Ведь ноша крови не легка.
Угрюмый год в тайге был зачат.
Его январь – промёрзший кан,
И на байкальском льду истрачен
Февраль под знаком партизан.
А дальше март под злобный ропот,
Шипевший сталью, что ни бой.
Кто сосчитает в сопках тропы,
Где трупы павших под Читой?
Тот март теряется в апреле,
Как Шилка прячется в Амур.
Лучи весны не нас согрели,
Апрель для нас был чёрств и хмур...
Мешая отдыхи с походом,
Мы бремя лета волокли,
Без хлеба шли по хлебным всходам,
Вбивая в пажить каблуки.
Потом безсолнечную осень
Безумных пьянств прошила нить...
О, почему никто не спросит,
Что мы хотели спиртом смыть?
Ведь мы залить тоску пытались,
Тоску по дому и родным,
И тягу в солнечные дали,
Которых скрыл огонь и дым.
В боях прошёл октябрь-предатель,
Ноябрь был кровью обагрён,
И путь в степи по трупам братьев
Был перерезан декабрём.
За этот год пропала вера,
Что будет красочной заря.
Стоим мы, мертвенны и серы,
У новой грани января.
Огромного роста, здоровенный, офицером участвовал в Ледовом походе. Некоторое время перед эмиграцией жил во Владивостоке, где успел опубликовать сборник «Стихи таёжного похода».
С 1923 года и до кончины жил в Харбине, даже не пытаясь наладить бытовую жизнь, — раздетый, разутый, голодный...
А. Несмелов говорил о нём как о талантливом поэте «с душою нежной и глубокой». Другие пишут, что пил горькую.
Леонид Евсеевич Ещин собирался издать второй сборник стихов. Не получилось.
* * *
И опять в безпредельную синь
Побросали домов огоньки,
И опять вековечный аминь
Затянули на крышах коньки.
Флюгера затянули про жуть
Обезсоненных битвой ночей,
Вторя им, синеватая муть
Замерцала огнями ярчей.
Синевы этой бархатней нет,
Я нежнее напева не слышал,
Хоть давно уж стихами испет
По затихнувшим в бархате крышам.
Всё сильней и упорней напев,
Словно плещется в море ладья.
...Лишь закончив кровавый посев,
Запевают такие, как я,
Да и песня моя — не моя.
ГОД В ПОХОДЕ
(Двадцатый год)
Двадцатый год со счётов сброшен,
Ушёл, изломанный, в века...
С трудом был нами он изношен,
Ведь ноша крови не легка.
Угрюмый год в тайге был зачат.
Его январь – промёрзший кан,
И на байкальском льду истрачен
Февраль под знаком партизан.
А дальше март под злобный ропот,
Шипевший сталью, что ни бой.
Кто сосчитает в сопках тропы,
Где трупы павших под Читой?
Тот март теряется в апреле,
Как Шилка прячется в Амур.
Лучи весны не нас согрели,
Апрель для нас был чёрств и хмур...
Мешая отдыхи с походом,
Мы бремя лета волокли,
Без хлеба шли по хлебным всходам,
Вбивая в пажить каблуки.
Потом безсолнечную осень
Безумных пьянств прошила нить...
О, почему никто не спросит,
Что мы хотели спиртом смыть?
Ведь мы залить тоску пытались,
Тоску по дому и родным,
И тягу в солнечные дали,
Которых скрыл огонь и дым.
В боях прошёл октябрь-предатель,
Ноябрь был кровью обагрён,
И путь в степи по трупам братьев
Был перерезан декабрём.
За этот год пропала вера,
Что будет красочной заря.
Стоим мы, мертвенны и серы,
У новой грани января.