Родилась в Петербурге в семье врача. В шестнадцать лет стала участницей объединения молодых ленинградских писателей. После окончания в 1930 году филфака Ленинградского университета работала корреспондентом газеты «Советская степь» в Казахстане.
В 1934 году выходит её книга «Стихотворения» и в 1936-м — «Книга песен».
В декабре 1938 года О. Берггольц арестована (Б. Корнилов, её первый муж, к этому времени уже расстрелян). Но в июле 1939 года освобождена и реабилитирована.
В военные годы работала на радио в Ленинграде, читала свои блокадные стихи, которые, по признаниям многих, помогали выжить. Так родился феномен Берггольц.
За поэму «Первороссийск» удостоена Сталинской премии 3-й степени (1950 г.). В дальнейшем стихи и проза всё больше посвящаются воспоминаниям.
До конца жизни обильно печатается. Кроме отдельных книг стихов и прозы выходят Сочинения в 2-х томах (1958 г.), «Избранные произведения» в 2-х томах (1962 г.), Сочинения в 3-х томах (1972 – 1973 гг.).
Награждена орденами Ленина, Трудового Красного Знамени.
Умерла Ольга Фёдоровна Берггольц в Ленинграде. После смерти были конфискованы все её дневники.
* * *
Мы предчувствовали полыханье
этого трагического дня.
Он пришёл. Вот жизнь моя, дыханье.
Родина! Возьми их у меня!
Я и в этот день не позабыла
горьких лет гонения и зла,
но в слепящей вспышке поняла:
это не со мной — с Тобою было,
это Ты мужалась и ждала.
Нет, я ничего не позабыла!
Но была б мертва, осуждена —
встала бы на зов Твой из могилы,
все б мы встали, а не я одна.
Я люблю Тебя любовью новой,
горькой, всепрощающей, живой,
Родина моя в венце терновом,
с тёмной радугой над головой.
Он настал, наш час,
и что он значит —
только нам с Тобою знать дано.
Я люблю Тебя — я не могу иначе,
я и Ты — по-прежнему — одно.
Июнь 1941
БОРИСУ КОРНИЛОВУ
…И всё не так, и ты теперь иная,
поёшь другое, плачешь о другом...
Б. Корнилов
1
О да, я иная, совсем уж иная!
Как быстро кончается жизнь...
Я так постарела, что ты не узнаешь.
А может, узнаешь? Скажи!
Не стану прощенья просить я, ни клятвы —
напрасной — не стану давать.
Но если — я верю — вернёшься обратно,
но если сумеешь узнать, —
давай о взаимных обидах забудем,
побродим, как раньше, вдвоём, —
и плакать, и плакать, и плакать мы будем,
мы знаем с тобою — о чём.
1939
2
Перебирая в памяти былое,
я вспомню песни первые свои:
«Звезда горит над розовой Невою,
заставские бормочут соловьи...»
...Но годы шли всё горестней и слаще,
земля необозримая кругом.
Теперь — ты прав, мой первый и пропащий, —
пою другое,
плачу о другом...
А юные девчонки и мальчишки,
они — о том же: сумерки, Нева...
И та же нега в этих песнях дышит,
и молодость по-прежнему права.
1940
* * *
Я сердце своё никогда не щадила:
ни в песне, ни в горе, ни в дружбе, ни в страсти.
Прости меня, милый. Что было — то было.
Мне горько.
И всё-таки всё это — счастье.
И то, что я страстно, горюче тоскую,
и то, что, страшась неизбежной напасти,
на призрак, на малую тень негодую.
Мне страшно.
И всё-таки всё это — счастье.
О, пусть эти слёзы и это удушье,
пусть хлещут упрёки, как ветки в ненастье.
Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье.
Любовь не прощает. И всё это — счастье.
Я знаю теперь, что она убивает,
не ждёт состраданья, не делится властью.
Покуда прекрасна, покуда живая,
покуда она не утеха, а — счастье.
1952
* * *
А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной, —
её нетленно-чистый свет
всегда во мне,
всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь,
начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы —
ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.
1952, 1960
* * *
Нет, не из книжек наших скудных —
подобья нищенской сумы,
узнаете о том, как трудно,
как невозможно жили мы.
Как мы любили горько, грубо,
как обманулись мы любя,
как на допросах, стиснув зубы,
мы отрекались от себя.
Как в духоте безсонных камер
и дни, и ночи напролёт
без слёз, разбитыми губами
твердили «Родина», «Народ».
И находили оправданья
жестокой матери своей,
на безполезное страданье
пославшей лучших сыновей.
О дни позора и печали!
О, неужели даже мы
тоски людской не исчерпали
в открытых копях Колымы!
А те, что вырвались случайно,
осуждены ещё страшней:
на малодушное молчанье,
на недоверие друзей.
И молча, только тайно плача,
зачем-то жили мы опять,
затем что не могли иначе
ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
трудясь, страшилися тюрьмы,
но не было людей безстрашней
и горделивее, чем мы!
Но наши цепи и вериги
она воспеть нам не дала —
и равнодушны наши книги,
и трижды лжива их хвала.
Но если, скрюченный от боли,
вы этот стих найдёте вдруг,
как от костра в пустынном поле
обугленный и мёртвый круг,
но если жгучего преданья
дойдёт до вас холодный дым, —
ну что ж! Почтите нас молчаньем,
как мы, встречая вас, молчим!
Март 1941
В 1934 году выходит её книга «Стихотворения» и в 1936-м — «Книга песен».
В декабре 1938 года О. Берггольц арестована (Б. Корнилов, её первый муж, к этому времени уже расстрелян). Но в июле 1939 года освобождена и реабилитирована.
В военные годы работала на радио в Ленинграде, читала свои блокадные стихи, которые, по признаниям многих, помогали выжить. Так родился феномен Берггольц.
За поэму «Первороссийск» удостоена Сталинской премии 3-й степени (1950 г.). В дальнейшем стихи и проза всё больше посвящаются воспоминаниям.
До конца жизни обильно печатается. Кроме отдельных книг стихов и прозы выходят Сочинения в 2-х томах (1958 г.), «Избранные произведения» в 2-х томах (1962 г.), Сочинения в 3-х томах (1972 – 1973 гг.).
Награждена орденами Ленина, Трудового Красного Знамени.
Умерла Ольга Фёдоровна Берггольц в Ленинграде. После смерти были конфискованы все её дневники.
* * *
Мы предчувствовали полыханье
этого трагического дня.
Он пришёл. Вот жизнь моя, дыханье.
Родина! Возьми их у меня!
Я и в этот день не позабыла
горьких лет гонения и зла,
но в слепящей вспышке поняла:
это не со мной — с Тобою было,
это Ты мужалась и ждала.
Нет, я ничего не позабыла!
Но была б мертва, осуждена —
встала бы на зов Твой из могилы,
все б мы встали, а не я одна.
Я люблю Тебя любовью новой,
горькой, всепрощающей, живой,
Родина моя в венце терновом,
с тёмной радугой над головой.
Он настал, наш час,
и что он значит —
только нам с Тобою знать дано.
Я люблю Тебя — я не могу иначе,
я и Ты — по-прежнему — одно.
Июнь 1941
БОРИСУ КОРНИЛОВУ
…И всё не так, и ты теперь иная,
поёшь другое, плачешь о другом...
Б. Корнилов
1
О да, я иная, совсем уж иная!
Как быстро кончается жизнь...
Я так постарела, что ты не узнаешь.
А может, узнаешь? Скажи!
Не стану прощенья просить я, ни клятвы —
напрасной — не стану давать.
Но если — я верю — вернёшься обратно,
но если сумеешь узнать, —
давай о взаимных обидах забудем,
побродим, как раньше, вдвоём, —
и плакать, и плакать, и плакать мы будем,
мы знаем с тобою — о чём.
1939
2
Перебирая в памяти былое,
я вспомню песни первые свои:
«Звезда горит над розовой Невою,
заставские бормочут соловьи...»
...Но годы шли всё горестней и слаще,
земля необозримая кругом.
Теперь — ты прав, мой первый и пропащий, —
пою другое,
плачу о другом...
А юные девчонки и мальчишки,
они — о том же: сумерки, Нева...
И та же нега в этих песнях дышит,
и молодость по-прежнему права.
1940
* * *
Я сердце своё никогда не щадила:
ни в песне, ни в горе, ни в дружбе, ни в страсти.
Прости меня, милый. Что было — то было.
Мне горько.
И всё-таки всё это — счастье.
И то, что я страстно, горюче тоскую,
и то, что, страшась неизбежной напасти,
на призрак, на малую тень негодую.
Мне страшно.
И всё-таки всё это — счастье.
О, пусть эти слёзы и это удушье,
пусть хлещут упрёки, как ветки в ненастье.
Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье.
Любовь не прощает. И всё это — счастье.
Я знаю теперь, что она убивает,
не ждёт состраданья, не делится властью.
Покуда прекрасна, покуда живая,
покуда она не утеха, а — счастье.
1952
* * *
А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной, —
её нетленно-чистый свет
всегда во мне,
всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь,
начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы —
ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.
1952, 1960
* * *
Нет, не из книжек наших скудных —
подобья нищенской сумы,
узнаете о том, как трудно,
как невозможно жили мы.
Как мы любили горько, грубо,
как обманулись мы любя,
как на допросах, стиснув зубы,
мы отрекались от себя.
Как в духоте безсонных камер
и дни, и ночи напролёт
без слёз, разбитыми губами
твердили «Родина», «Народ».
И находили оправданья
жестокой матери своей,
на безполезное страданье
пославшей лучших сыновей.
О дни позора и печали!
О, неужели даже мы
тоски людской не исчерпали
в открытых копях Колымы!
А те, что вырвались случайно,
осуждены ещё страшней:
на малодушное молчанье,
на недоверие друзей.
И молча, только тайно плача,
зачем-то жили мы опять,
затем что не могли иначе
ни жить, ни плакать, ни дышать.
И ежедневно, ежечасно,
трудясь, страшилися тюрьмы,
но не было людей безстрашней
и горделивее, чем мы!
Но наши цепи и вериги
она воспеть нам не дала —
и равнодушны наши книги,
и трижды лжива их хвала.
Но если, скрюченный от боли,
вы этот стих найдёте вдруг,
как от костра в пустынном поле
обугленный и мёртвый круг,
но если жгучего преданья
дойдёт до вас холодный дым, —
ну что ж! Почтите нас молчаньем,
как мы, встречая вас, молчим!
Март 1941