Николай Болдырев. О тайне русского лиризма

Николай Болдырев. О тайне русского лиризма

 Николай Болдырев. О тайне русского лтризма

           Николай Федорович Болдырев-Северский (30 октября 1947,Серов, Свердловской области) — философ, поэт, прозаик, эссеист, переводчик.

В 1968 окончил УрГУ, затем аспирантуру при Московском областном педагогическом институте (МОПИ). Преподавал русский и немецкий языки, литературу, эстетику, теорию литературы.

С 1993 — главный редактор и составитель оригинального переиздания биографической серии конца 19 — начала 20 вв. «Жизнь замечательных людей», увидевшей свет под названием «Библиотека Флорентия Павленкова» в 40 томах.

В 1997-2000 — главный редактор издательства «Урал Л.Т.Д.». В 1997 первым из южноуральцев стал номинантом Букеровской премии за книгу эссе «Ностальгия по пейзажу» (Челябинск, 1996). В 1997–98 гг. член Букеровского комитета.

Основная сфера философских исследований — энергии «дзэн» в русской и мировой культуре.

Автор десяти изданных книг, в том числе четырех поэтических, остальные — проза, эссеистика, книга о Василии Розанове, две книги об Андрее Тарковском. Среди авторско-составительских книг: «Антология дзэн», «Великий и загадочный И-цзин», «Русские изгнанники и отверженные» и др.

С 1972 живёт в Челябинске.

 О тайне русского лиризма

(Раздумья на полях одной антологии)

 1

        В Москве вышла поэтическая антология весьма необычная, почти полемическая по своей внутренней сути; во всяком случае меня она подвигла на целую вереницу раздумий о том, куда мы движемся, куда движет нас и сдвигает наша речь, в частности поэтический пафос. Я имею в виду третье, обновлённое и расширенное, издание «Антологии русского лиризма. ХХ век» в трёх томах, составленной Александром Васиным-Макаровым. Я думаю, поэт, пишущий по-русски, совершит ошибку, равнодушно пройдя мимо этой «принципиальной» книги.

      Уже при откликах на первые два издания (2000 и 2004 гг.) звучали голоса недоумённого скепсиса по поводу термина, вполне, впрочем, предсказуемые, поскольку быть русским поэтом, вероятно, уже давно не модно. (Ещё Цветаева пыталась оформить поэтов во вненациональную клумбу: эффектно, красиво и вроде бы логично, но сущностно погибельно именно в наше время). «Литературная газета» сетовала: откуда взялось само это понятие, «в теоретических справочниках вы этого термина не найдёте», и далее – иронические пассажи по поводу того, что Есенину и Куняеву в Антологии дано больше места, чем Бродскому и Мандельштаму (видимо, для критика это особы заведомо приоритетные) , что в ней присутствует лирическое эссе Победоносцева, что «лириками» по воле Васина стали философ Иван Солоневич, композитор Сергей Рахманинов, художник Иван Селиванов...» Удивительное дело, но разве же не очевидно, что особым ароматом русскости пропахло не только всё русское искусство, но и сама русская философичность, к счастью, не имеющая ничего общего с мозговой западноевропейской метафизикой. Традиционное понятие русского искусства, если его раскрыть изнутри-поэтически (как это делал, например, тот же Рильке), непременно выведет на корень: на особое состояние русской души; но это я уже цитирую речь профессора Литературного института Владимира Смирнова на презентации Антологии в Доме русского зарубежья: «Мне особенно дорого присутствие в вашем замечательном, я бы даже сказал героическом, учительном и тонком деле великой тени великого Анненского. Это его волхвующее слово лиризм как состояние русской души...» И это состояние есть прежде всего кротость. Не притязание на мировые богатства, в чём бы они ни выражались...   

Недавно я снова бродил по Третьяковской галерее в окружении того специфически русского пейзажа, который всю жизнь воспевал незабвенный Константин Паустовский. Религиозное чувство, которое струится на тебя из пейзажей Поленова, Куинджи, Саврасова, Васильева, Шишкина, Васнецова, Похитонова, Левитана, Грабаря, Рериха, Нестерова, ни с чем не спутаешь, оно не имеет аналогов. Западноевропейский пейзаж совсем иной. Перед иконосущим полотном Михаила Нестерова «Видение отроку Варфоломею» стоишь так, словно это оживший дух Андрея Рублёва. Уже одно это полотно держит колоссальный ментальный простор, благословляет невидимо-нетленный пласт красоты.

Собственно, Антология и есть развёрнутое исповедание многообразных словесно выраженных форм русского лиризма. Вот как это звучит, например, у Даниила Андреева:

Я люблю – с котелком да с салом

Возвратиться на хвойный брег,

Где я видел – нет, не русалок,

Но безсмертные души рек.

Я не «верую» в них: я знаю.

Я причастен давно их раю;

В них влюблялась, меж струй шурша,

Моя дружественная душа.

А как можно в разговоре о русском лиризме забыть Василия Розанова с его гениальными интуициями и наблюдениями над природой людей Запада, России и Востока. Из его «Обращения к читателю, если он друг»: «Интимное, интимное берегите: всех сокровищ мира дороже интимность вашей души! – то, чего о душе вашей никто не узнает!» На душе читателя, как на крыльях бабочки, лежит та нижняя последняя пыльца, которой не смеет, не знает коснуться никто кроме Бога...» (То есть и писатель права не имеет нагло лезть читателю в душу). Или: «Бог – не бытие. Не всемогущество. Бог – «первое веяние», «утро»...» Или апология нежности, которую он открывал для себя в жизни и нравах древнего Востока: «О, какая нежность везде в Египте!..»

 2

 Однако вернусь к важнейшему моменту обнаружения в Антологии «великой тени великого Анненского», который, собственно и ввёл в поэтические умы эпохи термин «русский лиризм». Вот почему, я полагаю, Иннокентию Анненскому в трёхтомнике отдано больше места, чем Есенину и Рубцову, много больше, чем всем иным поэтам; уступает он только, пожалуй, Блоку, Клюеву и Д. Андрееву. В известном смысле Васин ставит Анненского во главу угла, начиная им (нарушив тем самым алфавитный принцип) Антологию. Принося за это читателю извинения, составитель пишет: «Но всё-таки первым и должен быть Первый». Такое огромное внимание к отнюдь не лапотной персоне должно было бы насторожить записных критиков, которым заранее всё ясно, и побудить к встречному вниманию. Тем более, что Васин приводит фрагменты из статьи И. Анненского «О современном лиризме» (имеется в виду лиризм русский), где духовный учитель Ахматовой решительно отделил русский лиризм от словесной искусности и всех технологически-конструктивных (по истоку буржуазно-богемных) искусов: «...Всё это не столько лирики, как артисты поэтического слова». Припечатал. Анненский протестовал против наметившегося гибельного крена поэзии в виртуозное паясничанье, превращения того, что было на Руси потаённостью духовного опыта, в словесное искусство, «в мнения и мнительности», в изощрённые танцы речевых самоупоений, устремлённых на сцену.

Характерны сожаления Васина-Макарова, когда речь заходит о Блоке: «Только подумать, что учителем А. Блока в жизни и поэзии мог быть («должен был быть!») И. Анненский – гениальный поэт, непревзойдённый переводчик, мощнейший дух и чистейшая душа! А вместо этого – Соловьёв, Брюсов...»

В послесловии составитель объясняет (в качестве примера), почему он не включил многих известных поэтов или талантливых словесников. «В нашей Антологии нет стихов Черубины д. Г. не потому, что они плохи. Они великолепны! Великолепные нерусские стихи на русском языке...» Или вот Брюсов отсутствует, тогдашний литературный генерал. Васин приводит маленький, но характерный фрагмент из дневника Брюсова, и растленная, цинично-деловитая сущность мэтра становится аргументом абсолютным.

К разговору о сущности русского лиризма составитель Антологии подключает великих филологов, художников и философов, например, Ивана Ильина, одна из книг которого, как известно, называется «Поющее сердце»: «Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающего сердца...» Чем это, кстати, не Рильке?

 3

 Замысел Антологии вполне осознан и целостно-зрел. В предисловии составитель пишет: «Идея Антологии – построить книгу русской жизни, выбрав из океана публикаций такие стихи, песни, отрывки писем, дневников, философских трактатов, фрагменты прозы, которые обладают особой тональностью, передающей ключевое, на мой взгляд, жизненное свойство русских людей – народный лиризм, то есть чувство первородной связи с землёй и небом, приятие жизни, даже если она не слишком жалует тебя, ибо что-то врождённое подсказывает: всё видимое – только малая часть жизни иной, просторы которой и бередят веками русские сердца... Чувство чего-то неизмеримо большего, чем любое преуспеяние, толкает многих русских на странные поступки, часто сбивает с ног – спиваются, пропадают... Да песни наши, в которых тоска и тяга окаянная какая-то... куда?

Лиризм, о котором речь, – тип жизни, в которой преобладает не действие, а чувство, мечта... Возможно, русский лиризм, то есть реальная практическая народная философия (пусть и не сформулированная), стал основой народного характера, определившего такую историю нашей страны. Природной религиозностью и народным иррационализмом, этим русским типом лада с жизнью, русский лиризм противостоит натиску роботных цивилизаций...» (Сегодня такой вариант цивилизации на нас готов спустить российский премьер-министр).

И действительно, сегодня невозможно не видеть, что искусство «прогнулось» под западные клише; прогнулось без зазрения совести. И поэзия в том числе. Идея разукоренения, когда родиной объявляется весь мир (всё – значит ничто), где жадная ассимиляция модных эстетических моделей становится главным материалом «творческого процесса», стирает в прах исконность религиозного чувствования простых, почвенных вещей. Реликты народной души вытесняются модой на интеллектуализм в ходе всеобщего информационного самоотравления, представленного как карнавал.

Вот почему востребованность этой Антологии есть событие.

 4

 Что вело Васина-Макарова в его отборе? На презентации первого издания Антологии Вадим Кожинов говорил: «Невозможно не почувствовать, что то или иное стихотворение выбиралось не по литературным критериям (как это делается в других антологиях), а по какому-то глубокому жизненному переживанию!..» Сугубо русская, кстати, фраза. И одновременно очень точно фиксирующая сегодняшнюю расколотость земного антропологического вещества на два типа, где человек интеллектуальный, количественно доминирующий и властью владеющий, противостоит «маргинальности» человека экзистенциального. Однако не стану углубляться в эту громадную тему, скажу проще:

Васин-Макаров исключает из критериев тот принцип эстетической красоты (то есть красоты товарной), который внутренне парализовал современную посткультуру. Что же вело составителя? Инстинкт этической красоты, то есть то, о чём у современных литературных критиков не принято даже вспоминать. Ибо всё бешенство цивилизации направлено на производство эстетических вибраций: броских, горделивых силуэтов, танцевальных прыжков, верчений вокруг оси, кричащих румян и пикантных пряностей. И потому нобелиат Бродский не мог не заявить (в качестве апологета западноевропейской культуры), что корневая вещь для поэзии – эстетика, а этика – всего лишь следствие. За малейшие промахи в эстетических диспозициях и калькуляциях, равно как за непризнание культуры богом (ежели таковое будет учуяно в стихах) поэт обязан каяться, за эти огрехи его могут не просто наказать иронией и улюлюканьем, но и отлучить от музы. В то же время уродства в сфере этической красоты никто не имеет права замечать; если же кто заметит, то будет изобличён как ретроград и вообще далекий от сферы «абсолютной речевой свободы». Соответственно наша молящаяся на западные мейнстримы поэзия (её доминирующий поток) и занята шлифовкой эстетического человека, то есть атеистического солипсиста. Идеальная национальная проекция: Маяковский, не увидевший за свою жизнь ничего кроме своего Я: безудержно-агрессивного и богоборческого. Два полюса в Антологии: Анненский и Маяковский. Последний представлен единственным стихотворением – «Послушайте...». А замыкает Антологию крестьянский поэт Александр Яшин, которому отдано четырнадцать страниц, из них десять страниц дневников, главное ощущение от которых – струящаяся в каждом абзаце кротость, безупречно родниковая, и я бы даже добавил: исихастская кротость. Вполне осознанный финальный аккорд составителя.

Хайдеггер полагал, что любая национальная поэзия непременно должна избрать духовный ориентир, чтобы не стать жертвой цивилизационного оползня, погибельного «духа времени»; для германской поэзии он называл таким ориентиром Гёльдерлина. Васин-Макаров обладает ориентиром; для него высшее достижение русского поэтического духа – Лермонтов, вестник, проливший нам нечто из вечного родника.

Потому-то в истинно русской лирике чувство бога присутственно в атоме дыхания; молитвенность дыхательна, она не словесна, не словоцентрична. Корень молитвы – не слово. Именно это имели в виду Розанов, Флоренский, Даниил Андреев (каждый в своём речевом модусе), когда говорили о невозможности прожить без молитвы и минуты. Истинная молитва растворена в каждом действии и в каждом созерцании. Как писал Розанов: травинка растёт и потому молится; сам её рост и есть молитва. Всякое действие, если оно не искажено социальными заглушками и интеллектуальными проекциями, молитвенно. Следовательно, таково и действие поэтическое: молитвенность стихов не в том, что они семантически обращены к Богу, а в том, дают ли они свершиться самой исходной дыхательности, когда сакральность нашей «первоклетки» (равно клеток нашего организма) отвечает на вздох к нам Отца. Как писал германский мастер, реконструируя мироощущение Гёльдерлина: ««Поэтически жительствовать» – значит находиться в присутствии богов и быть потрясённым сущностной близостью вещей». Не здесь ли интернациональный корень исходного Первовздоха и ответного Выдоха?

Соответственно этому нетрудно увидеть, что перед современной поэзией со всей силой стоят два главных соблазна: соблазн языка как формы магии и соблазн интеллектуализма.

     5

 Поэзия намекает на потаенную основу нашего бытия. Что такое писание стихов? Это говорение из сущности человека. Но в чём эта сущность? Существо языка – сама тишина или коварный обман? Светящаяся исподволь сокровенность души – вот что есть красота на Востоке. Прикасаясь к таинству трансценденции, поэзия (как сущностное ядро любого искусства) в известном смысле становится солью, без которой обычная наша пища приторна и в конечном смысле не только непригодна, но разрушительна. Поэзия есть попытка самопробуждения. Нет никакой иной красоты кроме духовной. Духовная ритмика и есть «музыка сфер».

Я перечислил здесь несколько тезисов для меня самоочевидных и, вероятно, для многих ставших уже давно банальными. Но ведь каждое утро в известном смысле банально. Оно не банально тогда, когда неизъяснимо.

Нельзя не заметить того факта, что та линия современной русской поэзии, что сориентирована на «интернациональный», то бишь на западноцентричный концепт, одержима идеей языка как самосущего источника. Языковое экспериментирование (в сегодняшнем мире насквозь интеллектуализированное) с исканием всё новых поз и мизансцен стало чуть ли не единственным путём «ментального прогресса». Постоянные интригующие заявления талантливейших (в смысле словесного дара) поэтов, что они вот-вот прорвутся в измерение сверхреальности (сверхметафоры, сюрсинтеза и т.д.) весьма напоминают вопли людей сверхсытых, но жаждущих персонально-личного бессмертия. Зачем? Чем их не устраивает реальность? На внешнем уровне понятно, чем: тем, что большинство лирических синтагм (содержательных форм) поэзией «выработаны», словно бы исчерпаны. Всякое касание почти любой лирической темы становится речевой банальностью. Идет лихорадочный поиск выхода из выдуманного тупика.

Чарльз Бернштейн: «Что-то мощно-поглотительное нужно, чтобы вытолкнуть нас из дерьма, из идеологии, на которой мы поскальзываемся, – изменение сознания, как говорилось в рекламах ЛСД. И у поэзии есть миссия быть столь же сильнодействующей, как сильнейший наркотик, предложить звуковидение, соперничать с миром, который мы знаем, чтобы мы отыскали миры, которые не знаем. Но мы на деле не избежим идеологии: ни другой, ни, возможно даже не отличающейся; всё равно какой-либо альтернативной точки перспективы, дополнительного фокуса/расфокуса. Раю и аду присуще: нет пределов, которых не мог бы достичь язык». (Перевод Алексея Парщикова).

Вот это и есть ошибка: как раз за пределами языка – фактически вся вселенная смыслов и сверхсмыслов; весь семантический вакуум, из которого мы выхватываем лёгкие случайные прядки «тумана», который тает под сиянием Солнца=Истины. Вот почему сущность нашего сознания – спонтанность. Сам же интеллект (=язык) есть способ обустройства во лжи. Вернуться к сущности нашего сознания (изменить сознание! – призыв Бернштейна) – это значит выйти к его спонтанности; но язык как раз и заковал нас в преднамеренность, в интеллектуализм и в символизм, в непрерывные игры аналитики.

Бернштейн называет мир, «который мы знаем», дерьмом, ибо он соткан из идеологии. И сам же предлагает соперничать с этим миром, «с миром, который мы знаем». Соперничать с помощью поэзии. Но как? Разве поэзия не вырастает внутри идеологичности слова? Способ: «чтобы мы отыскивали миры, которые не знаем». Но ведь это тоже словесные будут миры. То есть сотканные из дерьма идеологии, только утончённого дерьма, ибо из утончённой идеологии. «Поэзия, словно обморок, с одним отличием: она приводит вас в чувство». Поэзия если и обморок, то как потеря не сознания, а дерьма поэтической идеологии, с тем, чтобы вернуться в сознание: чистое и свободное от эгоязыка. Поэт вовсе не тот, кто порабощён языком.

Моя гипотеза об изгнании некогда человечества в язык (см. книгу «Изгнание в язык». – Челябинск, 2019), из внеязыкового рая, где человеку было доступно любовное, непосредственно-эротическое (вне эгоцентрического рабства и разлома) познавание всей плеромы, исходила во многом из желания вывести читателя из привычного состояния антропологического самодовольства: мы, мол, цари природы, венец творенья и всё такое прочее. Именно за язык хватается человек, чтобы доказывать самому себе свою божественную природу. Но поэты забывают, например, о такой «малости»: посредством языка и речи человек на протяжении тысячелетий уничтожал всех, кто не соответствовал его модели языка, его символической модели идеала. Более того: всех, кто был ближе к Безмолвию и Тишине, уничтожали с особой яростью и злобой. Ибо центр омрачённости – Эго – живёт в языке и речи. Просветлённый отказывается от языка как хозяина и полубога; он кланяется не языку, а Тишине и Молчанию, речью же пользуется скупо, понимая её роль слуги; понимая суть ловушки, в которую попадает тот, кто бежит от одиночества. Но если твоя судьба – неотвратимость быть поэтом? Тогда, вероятно, ты бродишь по краешку речи, поблизости от Молчания; опасаясь греха красноречия как проказы.

С помощью языка и понятийной речи (выданные нам некогда протезы) мы пошли совсем по другому пути, чем он был «задуман» изначально. Собственно, мы вошли в совсем иное измерение реальности (во фрагментные её сколки), где возможности общения с высокими сущностями уже фактически не было. Мы вошли в дробный, разбитый по кусочкам и сегментам впечатлений и мыслей мир, а от Креатора (который, разумеется, есть Душа) остались лишь слухи о нём. В этом новом измерении царствовал (властвовал) уже тот, кто возвёл борьбу за эгопервенствование в идеальный принцип. Вот почему русская тоска уходит в неслыханную глубь.

 6

 Как только поэзия стала феноменом (и проблемой) языка, она сразу утратила свои этические корни. Язык очень рано и очень быстро пророс эстетическими корнями и влечениями. Рукотворная красота нашего эона вся с гнильцой, ибо жаждущее успеха эго (разрыв с богом был во имя «развода и отделения», то есть во имя обожествления эгоматрицы) вмешивалось во всё. Вот почему с точки зрения онтологической добротности наше искусство не стоит и ломаного гроша. Искусство эона создавалось и создаётся омрачёнными сознаниями. Именно поэтому чем более оно эстетически изощрено и совершенно, тем оно разрушительнее для тех, кто по великой наивности ищут в искусстве энергий просветлённости. Понятие чары не случайно рифмуется с понятием мары.

Конечно, мы не можем не пользоваться словом. Однако одно дело – само упоённо исполнять его волю, служить воле «троянского коня» в нём, другое – осознавать и чувствовать его «троянскую» сущность и понимать, что истина не в речи, не в самих словах, но в том, чтό именно они пытаются укрыть и скрыть от нас, прикрыть, сделать как бы несуществующим. Пребывать в постоянной бдительности по отношению к слову, пытающемуся навязать нам миф о своей божественности, – вот задача истинного поэта, свободного от ставшего хроническим тщеславия.

Соблазн языка постепенно превратил поэтов в литераторов, в словесников, подчас в талантливых и даже гениальных, но суть и правда в том, что даже самый гениальный литератор ничтожнее самого малоталантливого поэта. Здесь качественная граница, не видимая теми, кто живёт на чувственно-эстетической стадии (а это, по всей вероятности, увы, 95 процентов всех ныне живущих).

Тут мы выходим к очень важным вещам. Поэт – это вовсе не обязательно «мастер слова», более того – он может вообще находиться в оппозиции к слову и словесности. И это отдельная тема.

Жан Бодрийяр пишет об идеальном преступлении как о современном убийстве реальности гиперреальностью нынешнего фантомно-виртуального (цифрового) этапа цивилизации. Но я полагаю, что само возникновение словесно-символического языка и его обожествление было первой фазой этого «идеального преступления».

 7

 Линия поэзии, которую обозначил своей Антологией Васин-Макаров, держится той реальности, которая с гиперреальностью, озвученной Бодрийяром, не желает знаться. Естественно, эта реальность может осуществляться только в служении традиции. Реальность никогда не эффектна, она не созидает эффектов внешней новизной, изобретаемыми фейерверками, которыми чернь спасает себя от перманентной скуки. Реальность неизменно проста, недвусмысленна, не заманна, не завлекающа, в ней нет ничего от «протезности», она всегда похожа на цветок в пыли. Поэт лишь сдувает пыль.

Вспомним: в домашней атмосфере даже самая простая и незамысловатая музыкальная пьеса, совсем не виртуозно играемая на любом инструменте, звучит чудесно, таинственно, волшебно, насыщая душу. Но перенесённая на сцену, тем более на большую и пышную, она теряется и кажется бледной и бедной, неинтересной и скучной. Отсюда все цивилизационные прорывы к той форме восприятия, где ты уже не ты, а часть энергетического морока огромного зрительного зала, который тобой манипулирует, и ты переживаешь уже обобществлённые, интеллектуализировано-виртуальные чувства. Ты уже выброшен из реальности в цивилизационные заманные эрзацы.

В сущности интеллектуализма – недовольство тем, что есть, что дано, что открывается каждому само по себе, каждому, кто открыт, не забронирован. Интеллектуалу (а это не отдельный какой-то класс, мы все в этом соблазне, хотя и в разной степени) нужно двигаться к новым и новым поглощениям. Если ему доверят даже (допустим) какую-нибудь высшую потаённую истину, он будет весьма недолго ею восхищён, вскоре он её полузабудет и захочет чего-то иного. И так без конца. Ему не нужна истина, его одолевает бес жадности, он хочет накапливать сокровища, чтобы их демонстрировать; всё достигнутое он втайне презирает и готов смеяться над теми, кто «отстал», кто «доволен малым».

 8

 Тема, к которой подводит Антология, – тема тонкая и даже тончайшая, к тому же слабо осмысленная, я бы её определил так: сохранение исходного русского гумуса внутри русской поэзии, русского душевного рисунка, даосско-отрешённого, не только не жадного к «мировой культуре», но словно бы брезгающего ею, как брезглив был к «информации» Лао-цзы, рекомендовавший слушать петухов в соседней деревне, но никогда за всю жизнь не пытаться возжечь в себе ни единого атома любопытства и не ходить в гости в «иное». (Здесь мы сразу наталкиваемся на позднейший гигантский слом: рождение убеждённости ((откуда она появилась?)), что судьба человека именно в том, чтобы непрерывно вторгаться в «иное», провоцировать и испытывать его, убегать от себя за некий свой предел). «Тоска по мировой культуре», воспетая (на примере Мандельштама) нашей постсоветской филологией, неизменно была (и есть) чужда русскому генотипу, в отсутствии этой тоски – сама суть нашей «инаковости». Существо русской тоски (или «русской тоски» как почти уже мифа) бесконечно глубже страданий Осипа Эмильевича по воссоединению с цивилизационной матрицей. Сама эта матрица чужда русской душе, её реалиями легко играл уже Пушкин, выходя за её пределы при каждом серьёзном повороте взгляда, а у Тютчева за тоской стоит глубочайший зов «родимого Хаоса» (того самого, кто породил Эрос и Гею). Русская тоскующая душа как раз содрогается от ощущения погружённости цивилизационными полями (их неизбежной машинностью) и всеми общественными на человека притязаниями. (Вот почему сутью и символом русского духа был и остаётся для нас Лев Толстой с его «анархизмом», а не перебегающий от идеи к идее чутко «многоголосый» Достоевский). Суть русской тоски запредельна и иррациональна, её существо «мальчик Лермонтов» выразил безупречно. Потому-то Чаадаев с его завидованием Западу остаётся для нас человеком поверхностным, человеком культуры; той самой, «исторической» культуры, которая изначально заражена крохоборствованием накопительства и эго-расистским чванством под прикрытием мифологемы красоты. Потому-то пророс у нас уникальный «даосский» цветок Василия Розанова: сижу на завалинке, «ковыряю в носу» и наблюдаю священную женщину движущихся сумерек – несказанность величия. Никаких походов в чужие улицы и в чужие околотки. Не окликать демонов любопытства и соревновательности. Истинная красота творится не культурой, а в сердце человека. Сердце же легко окаменевает в эстетических играх.

 9

 Русская поэзия в своём корневище сопротивляется террору всеобщего «огосударствления» (глобализации), а советская поэзия, которая как раз и возникла в качестве отрицания русскости (православности), в сущности продолжает свой путь (именуя себя, разумеется, иначе), жадно впитывая по сути те же самые западно-атеистические (в камуфляже метафизически-эстетском) в себя вливания, в том числе информационно-интернетовские сливы. Современной поэзии словно бы почти стыдно (да, разумеется, сублимации здесь тонкие), что она пишется на русском языке, а не на английском. (Почти символическое явление: Бродский). Иначе говоря, современный поэтический дискурс, как дискурс единой «мировой деревни», как символ вавилонского информационного столпотворения (место культуры заняла информация: столкновения информационных пластов с целью выбить искру) тяготеет к отрешению от сути поэзии. Поэты, влекомые к английскому языку (пусть только в снах и грёзах), выходят из любовного корневища родового праязыка, принципиально непереводимого в его «божественном» истоке. Все языки в этом смысле испытывают ныне комплекс неполноценности (их принуждают к этому чувству), завидуя некоему примышляемому (виртуальная мечтательность!) могуществу. Но «русский человек» (своего рода мифологема) никогда не мечтал сойти со своей завалинки.

Добавлю ещё одно: в сегодняшнем мире, где идут коварные ментальные войны, где «хозяева планеты», привыкшие за многие столетия и даже тысячелетия возводить себя в «избранные расы» и уничтожать этнос за этносом, превращая целые регионы в колонии, захват территорий осуществляется чаще всего за счёт захвата сознания. И изменение структуры поэзии (и в прямом, и в обобщающем смысле слова: поэзия есть способ нашего дыхания), извращение её исконной национальной сути – один из путей перекодировки сознания так называемых интеллигентных слоёв общества. Но тема эта, разумеется, крайне тонка, требует бесчисленных оговорок (не только «либерализм» диктует запрет на прямоту и искренность, но сама теснота соприкосновений локтей разных этносов), и потому почти неизъяснима.

 10

 То, что стихи сегодня подверглись добровольному обобществлению, отчуждению от одинокой сути экзистенции, потеряв свою былую относительную приватность, выйдя из оазиса «рукописности души» в зону сплошной напечатанности (вброшенности в публичный дом интернета), – факт ужасающий. Ибо гумус поэзии все же – потаённость и, по исходной интуиции, именно рукописность. (Это качество не случайно угадано гениальным русским стилистом, понимавшим, что свобода стиля лежит в неподконтрольности помыслам о печатном станке). Желание переписать стихотворение в записную книжку и носить её с собой – принадлежно сути поэзии. Сегодняшний мир в своей бесконтрольной публичности делает поэзию либо невозможной, либо превращает её в извращение, если не в механические жернова по поглощению всего и вся. (Разлом всех границ, уничтожение всех пауз).

«Рукописность» стихов самого Васина-Макарова выявляет себя не только в том, что он не участвовал и не участвует в «тусовочных» мероприятиях и в так называемых «проектах» (в доме его, кстати говоря, отсутствуют компьютер и смартфон), но и в том, главным образом, что ему всегда важно было пропеть рождавшиеся стихи, пропеть в общении с такими же певунами, как он, словно бы отпуская стихи и свой голос в пространство чистой природности, той пейзажности, что у Саврасова, Васильева и Нестерова.

  11

 Лиризм сегодня почти полностью ушёл в интеллектуализм, который по своей сущности циничен, обнажая идеологическую основу слова. Душа не управляема интеллектом и речевым дискурсом, она живёт в ареале безмолвного знания о Сущем. Вот почему красноречие и истинная поэзия в корневом измерении не пересекаются. И вот почему русский лиризм ярче всего выражен в народной песне.

Этот процесс обмеления жизни по мере её «ословеснивания» подметил уже Василий Розанов, сравнив две эпохи: ветхозаветную и новозаветную. «Как религия «отца» началась без единого слова, выразившись в обрезании: и с тем вместе из неё очень скоро полились несказанные пророчества, одушевление, жизнь, неистощимость; так «религия сына» или так называемая «евангельская религия» началась «словом» и «о слове» с необыкновенно быстрым обмелением слов, с угашением всякого пророчества в себе, с быстрым выдыханием самого духа...»

И все же с какой позиции оценивать стихи? Казалось бы, всего естественнее перевести всё в эстетическую плоскость (как это делал Бродский и вся линия, в которой он работал): мол, давайте судить о стихах (как и о мире) только по их красоте. Но это был бы разговор, подобный лепету Горбачёва в известный период: к чему нам мировоззрение и прочие этические перегородки-стены, давайте все жить так, как живут на Западе: красиво! Но ведь эстетическая красота (сытость на уровне пресыщения) – это и есть тот адов котёл, в котором бултыхается европоцентричное человечество, она и есть то похотливое варево, о котором мы давно предупреждены.

Но ведь на Руси изначально никто и не говорил и не думал об эстетической красоте, потому-то мы к ней и слабо чувствительны, наша (хранимая интуицией генотипа) красота укоренена в ином измерении,[1] в том, где, например, искренность во сто крат прекраснее вежливости и иных соображений «такта, пользы и целесообразности», где уклончивость в прямом выражении любовных чувств соседствует с интуицией сакральной потаённости. Другая сторона русского лиризма – та полнота самоотдачи, на которую указывал А. К. Толстой: «Коль любить, то не на шутку...» Это измерение, где этика, бывшая формой молчания, прямоты и целомудрия, включала в себя эстетику, никогда не позволяя ей гулять на особицу и тем более торговать собой. Когда же эстетика «вырвалась на свободу», мир пал, и Вавилон пошёл в онкологический рост. Гигантские валы эстетических, товарных красот затопили мир, вжали его в материальный гнёт.

 12

 Есть у Васина (в послесловии) одно крайне важное наблюдение. Современный глобализм (во многом подготовленный интеллектуалами, в том числе и финансовой «элитой», вечно несытой) пытается убедить людей в том, что человечество изначально будто бы едино: духовно-антропологически, ментально-мировоззренчески, этически. Следовательно, убрать границы и перемешать этносы – вот самая естественная задача на пути к «прогрессу», к «единству и братству». Васин-Макаров абсолютно верно понимает эту линию пропаганды как коварнейшую ловушку. Изначально планету Земля населяют этносы и народы совершенно разные, подобно разным породам деревьев и растений. И даже ещё много глубже и весомее в этих этико-онтологических различиях. Он пишет: «Большая Природа (то есть сверхземная) хранит некие стойкие образования, вроде связок супермолекул, которыми определяются разные типы жизненности. Назовём их матрицами рождений. Число матриц конечно. Во всяком случае, для Земли...» Типы жизненности уникальны и требуют бережного с собой обращения. То есть нет никакого демагогически провозглашаемого «единого человечества», а есть множество центров ментальности, и при попытках стереть это божественно-уникальное, от человека останется машинно-компьютерная абстракция, годная для функций, но утратившая в каждом случае особый центр уникальной космической связи. Таких «полых людей» капитализм-глобализм и изготавливает всё интенсивнее, подменяя поэтическое начало в людях интеллектуальными играми-соблазнами. Интеллектуал и поэт – взаимоисключающи.

Установка на «полное понимание» другого человека, тем более другого этноса неизбежно привела бы к аннигиляции безсчетия всего того, что постигается интуитивно, на тонких уровнях органики и сверхорганики. В итоге осталось бы только функциональное (замаскированное сегодня под интеллектуализм), то есть лишённое жизненных соков и несказанностей. Если мы хотим оставаться людьми, а не превратиться в машины, мы должны признать присутствие друг в друге непознаваемого, принимая это со всем уважением и даже трепетом.

Мысль Васина-Макарова работает на обоснование важности держаться за исконный архетип русского лиризма (коли бог породил тебя именно в этом ландшафте), отвергая призывы к «растворению» своего в обще-западном цивилизационном котле. И это совершенно актуальная мысль, актуальная и этически, и энергийно. «Запад в понимании русских полумёртв. Но это не значит слаб, «закат Европы», «гибель богов» и т.д. Просто в сравнении с Россией Запад есть недоорганика, идеал которой – биороботная аксиоматика. Они нам платят тем же: выставляют недоумками, то есть недомашинами, кои следует «расколпаковать, переколпаковать да и выколпаковать» на их манер...»

Без оживления чувства космической важности того дара, который дан этносу (и тебе как его частичке), нет и не может быть ни самоуважения, ни верной этической корреляции. Такова стихийная убеждённость нормального русского поэта, о которой он никогда не говорит. Об этом можно говорить лишь в момент смертельной опасности для самой души. Возможно, сегодня именно такой момент.

  13

 Вот почему историософия трёхтомника Васина-Макарова столь ощутимо важна. 700 русских поэтов, представленных в нём, вливают в нас по капле эссенцию лиризма, хранящего сущностный фермент той поэзии, которая почти ещё не подверглась эйфории «слияния всего со всем», храня целомудрие и полноту незнания как высшую форму внутреннего делания. Внутреннего, то есть совершенно потаённого.

Есть трудновыразимые вещи. Скажем, по каким признакам узнать «обольстительно-опьяняющую» поэзию, явно чуждую русскому лиризму? Здесь есть, быть может, нечто от различия между католической и православной мистикой, между восторженно-умилёнными словесными экстазами первой и трезвенным вниманием второй. Таково различие (достаточно тонкое, чтобы быть замеченной нашими критиками, как чумы страшащимися окриков из центра цензурного мейнстрима) между стихами Цветаевой, Пастернака, Мандельштама с одной стороны и Заболоцкого, Ахматовой, Тарковского с другой (список этот легко продолжить с обеих сторон).

Чего же ещё нет в стихах, где царствует русский лиризм? Игры в интеллектуализм, в «мировую культуру», в «просвещённость» как панацею. Какой же инстинкт удерживал и удерживает русских поэтов от соблазнов демонстрации своей культурологической или иной осведомлённости и вообще включенности в некий филологический универсализм? Не только инстинктивное знание, что все концепты и понятия влекут мусор жёстких проекций и директив, не только опасение зависимости от уже готовых схем ума, но и простое целомудрие кротости, свобода от всех видов и подвидов снобизма.

И уж разумеется, эта свобода и целомудрие ни в коем разе никогда не означали, что Тютчев или Заболоцкий или Соколов были слабо осведомлены о мировой культуре. Отнюдь, но они не были от неё в зависимости, не были её придавлены в смысле обретения крыльев именно в ней. Их тоска имела совсем иной исток и вектор. И сколь мудра эта поразительно не акцентированная брезгливость к интеллектуализму, где и таится сам корень велиаров, источая яд тщеславного самоублажения. Мудрость в том и заключается, чтобы не пойти по пути накопления слов и словесных знаний, не купиться на этот самостный соблазн. Соблюсти меру, оставив основание души свободным, и если зависимым, то только от моря безмолвия, которое и есть её родина.

В ментальности западного человека, каким мы его знаем, культура доминирует над природой. В ментальности русского человека доминирует природа («родимый хаос»). Процесс, которым захвачена сейчас культура и вместе с ней поэзия, это черпание вдохновения из анклавов самой культуры, что приводит к неизбежному и неуклонному понижению духовных потенциалов. Замкнутые на интернет и на сплошную виртуальность гипермегаполисов, новые поколения становятся высокочувствительными ко вторичной реальности (к культуре, которая сама становится сплошь симуляционой, сплошь виртуально-фантазийной, интеллектуальным туманом и взвесью) и не чувствительными к первооснове. Иллюзионизм становится для них воздухом. Так что чем более эстетически рафинирована современная поэзия, тем более шансов, что сделана она из всей этой взвеси социумо-культурного напыщенного, снобистского образца, морока.

 14

 Наши поколения, начиная с хрущёвского, брежневского (и далее), к несчастью, прошли и проходят односторонний опыт увлечения Америкой и Европой. Мало кто этого избежал, ибо большевики, создав «железный занавес», вызывали у многих поэтов синдром клаустрофобии, и вот тогда начиналась «тоска по мировой культуре», фактически бывшая тоской по ментальности старой («святой»: идеал) России, но по сю пору не осознаваемая таковой. Так возникал комплекс неполноценности, что привело к цеплянью за интеллектуализм и за информационное всезнайство. Параллельно поэзия уцепилась за идею самоценности языка, который, мол, сам по себе порождает и смыслы, и содержания, важна, мол, только языковая одарённость, и если таковая имеет место, то ни душевный опыт, ни опыт иной уже поэту не нужен. Идея голого филологизма: обожествление языка и поэтов, его служителей; патент на неприкосновенность и на гарантированный билет в элиту. Этическое корневище души (универсум как Душа) отбрасывается. Оказывается, духовный опыт – либо ничто, либо нечто факультативное! А вибрации чарующих, каждый раз новёхоньких звуков – всё! Но это ведь весьма древний сюжет об обмене души на власть над людьми и вообще над материальным субстратом жизни. Чего уж тут сложного или непонятного.

Русская поэзия в её сущностном струеньи есть нечто, отрекшееся от мирского ума и от ума интеллектуалистического, от ума той культуры, которая сплошь детище цивилизации. И в этом смысле она обладает (потенциально или  деятельно – решает каждый сам) энергетикой просветлённости, то есть неизбежно и естественно вступает в это поле. (Не обязательно реализуя себя в нем). Противостоит же ей то, что я называю панфилологизм. Бог панфилологизма – изысканность и виртуозность, максимум языковых и ментально-виртуальных ритмических фигур и прыжков, артистичность иронически-шутовских мизансцен и гримас, в идеале – бесконечная ироническая цепочка, бесконечное опровержение всякого утверждения: демонстрация «диалектической» силы эго.[2]

 15

 Бог русского лиризма – кроткое самонаблюдение, вслушивание в шорохи той «изначальной» души, которая задавлена и придавлена заглушками эпохи и того беснования «я», с которым у поэта нет общих путей. Панфилологизм весь сосредоточен на клокотаниях самости, он изучает это «я» со страстью влюблённости; русский лиризм воспринимает потаённую сторону жизни как наиважнейшее измерение, а все проявлено словесные архетипы и модусы выступают здесь как тени чего-то бесконечно нетронутого и косноязычного, ещё шершаво-вещественного, ещё до-речевого, но не в игровом (рвущемся в речь), а в том, где не-речь – величайшее благо. И эта не-речь никогда речью не станет, её никогда не сделать материалом речи. И все попытки будут лживой натяжкой и патетическим хвастовством именно панлогизма. Русский лиризм вовсе не надеется поймать бытие словом-речью и потому он не обуян страстью речеизощренья, он спокойно консервативен, понимая, что все ускоренья речи и дискурсов ведут к росту амбиций самости и к износу ума, которого и так у человечества немного. Ибо источник ума (как соседа мудрости) – кротость, то есть нечто, отвергающее ум (интеллект) во имя не-ума (сверх-ума).

Мир есть развёрнутая дыхательность духовного опыта, то есть опыта Сущего. Мы, в качестве «народа», – соучастники этого опыта, тяжкого и трудного, мучительного и сладкого; но в любом случае требующего мужества. И мы – не игроки в карты и кости, мы не джентльмены удачи.

В чем непрекращающееся возбуждение и энергетизм нигилизма, которым продолжает жить нынешнее искусство? В отрицании сакрального смысла мира во имя прославления самого отрицателя. «Я – тринадцатый (пятидесятый) апостол!» Именно в этом изощрён нигилизм панфилологизма, а вовсе не в страсти «познать истину». Ни к какой истине даже романтический Ницше не стремился. Русский лиризм в принципе вне атмосферы и установочных векторов субъективизма. Потому-то он не прян, не заманчиво-обольстителен, не в модных прикидах, не алкоголичен, не демоничен, не рафинирован и т.д. Он словно бы всегда выпадает из трендов современности как очередных модных способов «бега для здоровья» или «во имя прогресса». Русский лиризм в своей основе – это система отказов, отрешённостей, освобождений от всё нового и нового, от этого велиарова прибоя, от нескончаемых предложений ярмарки тщеславия, всё более изощрённых предложений купить, разбогатеть (ментально, эмоционально и т.д.), он где-то в ареале даосского мирочувствования.

Так называемая универсальность сегодня достигается за счёт игровой лёгкости: лёгкости всезнайства (интернет и пр. симулянты), лёгкости «познания» любых стран и ландшафтов, этносов, лёгкости приобретения эротического опыта, опыта психологического (лёгкость контактов) и т.д., и т.д. Но всё это фантомный дым, но никак уж не реальный экзистенциальный опыт. В нем нет труда и работы, он не исходит из пространства, где болит душа. Нельзя назвать паломничеством прилёт к святыне. Не натрудив до некого своего приватного предела не только ноги, но всю свою психосоматику, не прикоснёшься к священным камням.

Вот почему пишутся фантомные стихи и романы; транслируются измышленные сюжеты (безразмерный поток фэнтези после Толкиена, Борхеса и Эко), штампуются потоки виртуальных смыслов и метафор.

Вовсе не универсальный человек выходит на поверхность шарика, а фантомный. И вместе с ним фантомная поэзия и фантомная музыка.

И все же тональность Антологии оптимистичная. Васин-Макаров верит в естественное возобновление «психофизических типажей русскости (матрицы!), уничтоженных, казалось безвозвратно, революциями и войнами. В этих людях (собственно, в тех семистах поэтов, включённых в Антологию. – Н. Б.) ожило независимое русское самостояние (никакой идеологии, никаких газетно-публицистических пафосов, русскость являет себя почти как сама «даосская» потаённость души; не случайно Васин ссылается на изречение Чехова «верю в отдельных людей» и добавляет: «так и живём – отдельными людьми громадной разрозненной семьи». – Н. Б.)».

 

                                                                 д. Сыростан, октябрь 2019

 __________________________________________________________________

[1] Вспомним А.К. Толстого: «Нет, в каждом шорохе растенья / И в каждом трепете листа/ Иное слышится значенье, / Видна иная красота!..»

[2] Несколько романтизированный, но поразительно точный образ современного поэта даёт Андрей Тавров в рецензии на книгу Вадима Месяца «500 сонетов к Леруа Мерлен»: «Эротичный символ свободы, живущий в ауре иронии, сверкнув смысловой упаковочной лентой постмодернизма на излете, символизирует прорыв в некие абсолютные возможности, пьянящие сами по себе, независимо от цели. Говоря же о целях, заметим, что одной из них в книге, наряду с «родной речью для каждого», является создание нового человека, который в поэме Месяца назван «универсальным». Это не фиксируемый никакими культурными и политическими инстанциями тип, пришедший на смену «умершему герою» и сверхчеловеку. Его, пожалуй, можно было бы назвать литературным трикстером, если бы не неожиданные и отчаянно искренние слезы плюс непонятный детский смех персонажа, разламывающие саму идею пустотности...» Здесь снова и снова утопические грезы гедонистического происхождения, ибо культурный контекст и эгрегор эпохи, создавший панегирик «эмпирическому человеку» (человеку, «наконец-то свободному от всех идеалов и самостроительных проекций»), собственно и создал эту утопию универсальности как дурной бесконечности. Тавров: «Универсальный человек «Сонетов» – это человек, отрицающий всё, кроме меняющейся игры, это создатель и носитель абсолютной, отрицающей и перелистывающей себя без остановки амбивалентности». Корень всё тот же – отчаянное хватание за игру, образ абсолютной пустотности.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Политика конфеденциальности

Администрация сайта Литературно-музыкальная Студия Александра Васина-Макарова (www.studia-vasin.ru) (далее Сайт) с уважением относится к правам посетителей Сайта. Мы безоговорочно признаем важность конфиденциальности личной информации посетителей нашего Сайта. Данная страница содержит сведения о том, какую информацию мы получаем и собираем, когда Вы пользуетесь Сайтом. Мы надеемся, что эти сведения помогут Вам принимать осознанные решения в отношении предоставляемой нам личной информации.

Настоящая Политика конфиденциальности распространяется только на Сайт и на информацию, собираемую этим сайтом и через его посредство. Она не распространяется ни на какие другие сайты и не применима к веб-сайтам третьих лиц, с которых могут делаться ссылки на Сайт.

Сбор информации
Когда Вы посещаете Сайт, мы определяем имя домена Вашего провайдера и страну (например, “rostelecom.ru”) и выбранные переходы с одной страницы на другую (так называемую "активность потока переходов"). 

Сведения, которые мы получаем на Сайте, могут быть использованы для того, чтобы облегчить Вам пользование Сайтом, включая, но не ограничиваясь: 
- организация Сайта наиболее удобным для пользователей способом 
- предоставление возможности подписаться на почтовую рассылку по специальным предложениям и темам, если Вы хотите получать такие уведомления 

Сайт собирает только личную информацию, которую Вы предоставляете добровольно при посещении или регистрации на Сайте. Понятие "личная информация" включает информацию, которая определяет Вас как конкретное лицо, например, Ваше имя или адрес электронной почты. Тогда как просматривать содержание Сайта можно без прохождения процедуры регистрации, Вам потребуется зарегистрироваться, чтобы воспользоваться некоторыми функциями, например, оставить свой комментарий к статье.

Сайт применяет технологию "cookies" ("куки") для создания статистической отчетности. "Куки" представляет собой небольшой объем данных, отсылаемый веб-сайтом, который браузер Вашего компьютера сохраняет на жестком диске Вашего же компьютера. В "cookies" содержится информация, которая может быть необходимой для Сайта, - для сохранения Ваших установок вариантов просмотра и сбора статистической информации по Сайту, т.е. какие страницы Вы посетили, что было загружено, имя домена интернет-провайдера и страна посетителя, а также адреса сторонних веб-сайтов, с которых совершен переход на Сайт и далее. Однако вся эта информация никак не связана с Вами как с личностью. "Cookies" не записывают Ваш адрес электронной почты и какие-либо личные сведения относительно Вас. Также данную технологию на Сайте использует установленный счетчик компании Spylog/LiveInternet/и т.п.

Кроме того, мы используем стандартные журналы учета веб-сервера для подсчета количества посетителей и оценки технических возможностей нашего Сайта. Мы используем эту информацию для того, чтобы определить, сколько человек посещает Сайт и организовать страницы наиболее удобным для пользователей способом, обеспечить соответствие Сайта используемым браузерам, и сделать содержание наших страниц максимально полезным для наших посетителей. Мы записываем сведения по перемещениям на Сайте, но не об отдельных посетителях Сайта, так что никакая конкретная информация относительно Вас лично не будет сохраняться или использоваться Администрацией Сайта без Вашего согласия

Чтобы просматривать материал без "cookies", Вы можете настроить свой браузер таким образом, чтобы она не принимала "cookies" либо уведомляла Вас об их посылке (различны, поэтому советуем Вам справиться в разделе "Помощь" и выяснить, как изменить установки машины по "cookies").

Совместное использование информации.
Администрация Сайта ни при каких обстоятельствах не продает и не отдает в пользование Вашу личную информацию, каким бы то ни было третьим сторонам. Мы также не раскрываем предоставленную Вами личную информацию за исключением случаев предусмотренных законодательством Российской Федерации.

Администрация сайта имеет партнерские отношения с компанией Google, которая размещает на возмездной основе на страницах сайта рекламные материалы и объявления (включая, но не ограничиваясь, текстовые гиперссылки). В рамках данного сотрудничества Администрация сайта доводит до сведения всех заинтересованных сторон следующую информацию:
1. компания Google как сторонний поставщик использует файлы cookie для показа объявлений на Сайте;
2. файлы cookie рекламных продуктов DoubleClick DART используются Google в объявлениях, показываемых на Сайте, как участнике программы AdSense для контента.
3. использование компанией Google файлов cookie DART позволяет ей собирать и использовать информацию о посетителях Сайта (за исключением имени, адреса, адреса электронной почты или номера телефона), о Ваших посещениях Сайта и других веб-сайтов с целью предоставления наиболее релевантных объявлений о товарах и услугах.
4. компания Google в процессе сбора данной информации руководствуется собственной политикой конфидециальности;
5. пользователи Сайта могут отказаться от использования файлов cookie DART, посетив страницу с политикой конфиденциальности для объявлений и сети партнерских сайтов Google ( http://www.google.com/privacy_ads.html).

Отказ от ответственности
Помните, передача информации личного характера при посещении сторонних сайтов, включая сайты компаний-партнеров, даже если веб-сайт содержит ссылку на Сайт или на Сайте есть ссылка на эти веб-сайты, не подпадает под действия данного документа. Администрация Сайта не несет ответственности за действия других веб-сайтов. Процесс сбора и передачи информации личного характера при посещении этих сайтов регламентируется документом «Защита информации личного характера» или аналогичным, расположенном на сайтах этих компаний.

С уважением администрация сайта www.Studia-Vasin.ru

Наш адрес эдектронной почты:  elena-studia@mail.ru

Регистрация / Авторизация

Loader